Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов
В отличие от использования Саидом терминов «дискурс» Фуко и «гегемония» Грамши, источник заимствования терминов «явный» и «скрытый» не так очевиден в тексте «Ориентализма». Безусловно, существуют термины, нагруженные значением психоаналитической интерпретации сновидений, в особенности лакановской переработки фрейдистской теории[815]. Посредством «явного» Саид обозначает те части ориенталистского дискурса, которые требуют пересмотра и даже могут быть оспорены. Данные примеры, в которых скрупулезный Эвард Лейн сравнивается с вольнодумцем Гюставом Флобером, обладающим мощным воображением, представляют собой различия по форме и стилю, различия, которые могут быть объяснены жанром и творческой индивидуальностью. Явное состоит из материальных элементов ориентализма: тексты, авторы, цехи, комплекс академических дисциплин, профессиональные сообщества, издательская индустрия, колониальная административная структура и т. п. Саид приводит примеры, в частности, тексты, но его позиция заключается в том, что явное не имеет смысла без скрытой «позитивности», которая и определяет в конечном счете ориентализм как дискурс гегемонии. Согласно Саиду, скрытое – это то, что придает скучной академической системе мирской характер, то, что связывает с реальным миром, в котором люди воюют и убивают друг друга.
Важно то, что Саид использует явное и скрытое только в смысле прилагательных; каждый термин описывает один аспект ориентализма, при этом не обладая никакой самостоятельной сущностью. Явное довольно легко можно продемонстрировать многочисленными примерами, поскольку, по сути, только явное и может быть показано. Скрытое может быть выявлено только, если читать между строками, но Саид склонен вчитывать свой смысл в избранные строки, выбирая те, которые не допускают многозначность. Что может быть ужаснее, чем грубое определение, данное Флобером[816] восточной женщине, рассматриваемой как объект сексуального влечения: «Восточная женщина – это не более чем машина: ей все равно, что тот мужчина, что этот»[817]. Явный смысл этого отрывка приводит читателя в состояние шока, и он даже не пытается понять контекст и намерение автора. Однако Флобер видит так «определенную» восточную женщину, определенный тип восточных женщин, всех восточных женщин, или это результат его опыта общения с одной восточной женщиной? Было ли это сказано им до его поездки на Восток или нет? Возможно, Флобер говорит о проститутке из французского общества? Выражает ли он свои истинные чувства или просто эпатирует читателя? Явное, как часто демонстрирует Саид, всегда имеет свои возможности прочтения.
Данные проблемы я затрагиваю, поскольку именно такого рода вопросы Саид не рассматривает в общем контексте избранных им цитат. Нет необходимости воскрешать Флобера и устраивать психоаналитический сеанс, чтобы выявить возможные причины объяснения того, почему Флобер сделал это странное замечание и как оно соотносится с чувствами, которые он испытывал в то время. Саид использует личное письмо, как будто это был опубликованный текст. Он смешивает жанры, ключевую часть первого определения, что дает ему необыкновенную роскошь. Интересно, что Флобер[818] делает комментарий в письме к Луизе Колет, замужней француженке, с которой у него была связь: «Возвращаюсь к Кучук. Мы-то думаем о ней, а она о нас не думает вовсе. Мы по поводу нее толкуем об эстетике, меж тем как этот милый и занятный путешественник, которого она удостоила принять на своем ложе, полностью исчез из ее памяти подобно многим другим. Ах, путешествуя, учишься скромности, понимаешь, как мало места ты занимаешь в мире»[819]. Конечно, это фантазия европейца о восточной женщине. Но зависит ли это от суррогатного Востока, который тот или иной ученый мог сконструировать в научном тексте? Следует ли нам полагать, что Ренан, если бы он побеспокоился посетить Египет, также бы закончил свое путешествие в постели проститутки? Тот ли это случай, когда консервативные ученые с миссионерским рвением (к примеру, Вильям Мьюр) выражали скрытое половое влечение? Если, конечно, «восточное» – суррогат иного, не является ли это тем случаем, когда творение иного будет отражать различие личностей и интенций всех тех, кого Саид мог бы назвать ориенталистами? Не существует однозначного ответа ни на один из вышеприведенных вопросов, поскольку сфера «скрытого» абсолютно открыта области воображения.
Что же Саид рассматривает как скрытое в ориентализме? Его примеры прежде всего – это «скрытые и неизменные характеристики», которые представлены в виде «догм»[820]. Упоминаемые им специфические характеристики попадают в три большие категории: расистские, этноцентристские и сексистские. Предполагается, что ориенталистские тексты отражают расовые характеристики, предположительно присущие или естественные, которые в то же время считаются биологическими. Так, эссенциализация восточного как неравного и выродившегося подчеркивает контраст с «белыми» европейцами. Поскольку они – арабы или индийцы – родились с этими внутренне присущими расовыми характеристиками, они с рождения предопределены к подчинению европейскому контролю. Второй комплекс характеристик частично совпадает с расовым, однако в большей степени относится к культурным, религиозным и социальным обычаям. Именно европейский этноцентризм наделил восточное терминами «нецивилизованный», «отсталый», «мягкий» (что может предполагать недостаток моральной твердости), «экцентричный» или «экзотический». Третий комплекс характеристик сосредоточен на двойственном смысле сексизма. С одной стороны, Восток может эксплуатироваться в силу своих женских качеств; хозяин может насиловать по желанию, поскольку у него власть. В то же самое время Саид замечает, что западное общество смешивает «преступников, сумасшедших, женщин и нищих» с «чужими элементами», лучшим примером которых является Восток. Более того, явные ориенталисты – создающие тексты и обладающие влиянием на политику – были большей частью мужчинами, пишущими для мужчин.
Тем не менее говорить о скрытом ориентализме достаточно сложно, поскольку судить о нем можно только по явленным следствиям. Слова, которые Саид использует для словесного выражения этого абстрактного понятия, довольно расплывчаты. Скрытый ориентализм описывается как «большей частью бессознательная (и определенно неощутимая) позитивность», «комплекс идей», «предельно широкие понятия», «ориенталистский консенсус», «общепринятая точка зрения» и т. д. Ничего конкретного: терминология относится к идеям и порождению смысла. Саид утверждает, что игнорировать скрытое слишком легко, поскольку его значение не явлено. Анализ Саида предполагает герменевтическое раскрытие того, о чем говорит явная структура ориентализма. Каковы же результаты ориенталистского дискурса, заявленного авторитетным голосом? Явный ориентализм, «построенный на авторитете первых ученых, путешественников, поэтов, чье видение сформировало образ Востока; доктринальное проявление такого Востока – это то, что я называю скрытым Востоком». Таким образом, Саид подчеркивает то, что лучше всего именовать метафорической метафизикой; то, что спрятано, описано как способ, которым, как полагает Саид, следует действовать, как если бы он был явным.
Лежащая в основе зависимость от скрытой, гегемонической гомогенности отвергает явные различия в ориенталистском дискурсе. Скрытая, или гегемоническая, основа есть в Саидовском описании, но его примеры предлагают то, что спрятано и более действенно, нежели индивидуальные намерения, в социологическом смысле превосходя индивидуальные примеры или ориенталистских авторов. Подобный скрытый
