Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов
Вопросы относительно того, действительно ли существуют Восток, Запад и унифицированный дискурс под названием «ориентализм», могут быть сравнительно безвредными философскими размышлениями, если они не затрагивают современные политические противостояния США и ЕС с правительствами и народами Ближнего Востока. Одна из причин, по которой книга Саида обрела столь сильное влияние, в частности среди ученых в области постколониальных исследований, заключается в том, что она появилась в тот самый момент, когда холодная война достигла своей кульминационной точки в ближневосточной политике. Крах антикоммунистического и проамериканского правления в Иране в 1979 г. позволил создать там первую современную исламскую республику, в то время как Советский Союз вошел в Афганистан, пытаясь предотвратить возникновение подобного на этой территории. Кризис, связанный с Израилем, представляющий главный интерес Саида, не был разрешен. Всего лишь за несколько лет до этого США и СССР приняли меры предосторожности во время успешного нападения Анвара Садата на Израиль. Три десятилетия спустя эскалация насилия, временами описываемая как «исламский терроризм», стала глобальной проблемой современности. В постсентябрьской атмосфере, давшей новую энергию для американо-британского присутствия в Афганистане и Ираке, главные категории Востока и Запада продолжают преобладать в общественных дебатах в свете широко разрекламированного «столкновения цивилизаций».
Идея борьбы цивилизаций стара, вероятно, как сама идея цивилизации. Современный виток популярности этого выражения обязан названию статьи Сэмюэла Хантинтона, опубликованной в 1993 г. в «Foreign Affairs», несмотря на то, что это было сознательным заимствованием из статьи Бернара Льюиса, опубликованной в 1990 г. в “Atlantic Monthly”[847]. Политический историк Хантингтон на одном из влиятельных политических форумов предположил, что устаревший список Арнольда Тойнби, включавший в себя 21 цивилизацию, после холодной войны был сведен к шести, к которым он добавляет еще две. Если исключить его собственные добавления в лице Латинской Америки и Африки, то основными соперниками Запада являются конфуцианская, японская, исламская, индусская и православно-славянская цивилизации. Другими словами, как настаивает Хантингтон[848], главным критерием разделения всех этих цивилизаций является религия, что обозначено в их названиях. По логике Запад должен рассматриваться как христианская или, по крайней мере, иудейско-христианская цивилизация; сам отказ от религиозного наименования его собственной цивилизации приводит к дисбалансу цивилизационный провал Хантингтона. Было бы слишком наивным представлять, что религия сама по себе является независимой переменной в современном мире национальных государств, в действительности составляющих транснационализированную смесь культурных идентичностей за пределами США и Европы. В некотором смысле Хантингтон просто отображает отделение Запада от остального мира, поскольку очевидно, что секуляризированные западные цивилизации преобладают в его сознании.
Следуя за более ранним комментарием Льюиса, Хантингтон[849] устанавливает действительную «ложную линию» между Западом и исламской цивилизацией. Вина ислама, тем не менее, носит, кажется, не религиозный характер, а политический и идеологический, поскольку тот фундаментальный конфликт, который он описывает, связан с видимым отказом ислама (а в действительности и всего остального мира) от «западных идей индивидуализма, либерализма, конституционализма, прав человека, равенства, свободы, закона, демократии, свободного рынка, отделения церкви от государства…»[850]. Трудно представить, что ученый такого уровня может быть так наивен в осмыслении современной истории Запада, предполагая, что все эти идеализированные ценности в действительности учитываются в политике Европы и Америки и действительно отрицаются всеми остальными странами. К примеру, утверждать, что господство закона несовместимо с исламом или что исламское учение каким-то образом менее обеспокоено правами человека, чем западные правительства, означает, что подлинный конфликт существует между глубоко субъективным прочтением Хантингтоном истории Запада и действительностью.
С самого начала тезис Хантингтона вызвал определенную реакцию уже в следующем номере “Foreign Affairs”. Фуад Аджами, ревностный критик Эдварда Саида, утверждает, что «однако Хантингтон неправ»[851]. Даже Джина Киркпатрик, по сути пропонент постколониального критицизма, называет список цивилизаций Хантингтона «странным»[852]. Но даже критика многочисленных коллег не воспрепятствовала Хантингтону развивать гипотезы в книге или выходить за область своей научной компетенции. К концу 2001 г., сразу после 11 сентября, Эдвард
Саид дал свою оценку хантигтоновскому «невежеству». Саид обрушивается на крикливую политику и упрощенные ссылки на тезис о столкновении цивилизаций, объясняя, почему термины-ярлыки типа ислама и Запада не имеют никакого смысла: «Они приводят в заблуждение и создают путаницу в уме, который пытается найти смысл в беспорядочной реальности, которая в свою очередь не может быть так легко классифицирована»[853]. Но то же самое абсолютно верно и в отношении саидовского дискурса о Востоке. Определение всех предыдущих ученых, которые писали об исламе или арабах с негативной точки зрения, очень похоже на противопоставление Хантингтоном Запада исламскому миру.
Если ложное противопоставление Востока и Запада первоначально определяется как базовое, то тогда необходимо спросить, о каком Востоке идет речь как об «ином». Эдвард Саид сближает европейскую и американскую политики как антивосточные, не принимая во внимание историческое прошлое этого альянса. На политической карте мира после Второй мировой войны Запад и весь «мир», включая Турцию, Иран и Саудовскую Аравию, противостоял Востоку, который включал часть Германии, как коммунистическому блоку, находящемуся под влиянием СССР и Китая. Странно, что две мировые войны не уничтожили старое понятие «Востока», играющего на руку западному империализму. Во Второй мировой войне Япония была на стороне Германии, Китай был на стороне Британии, Америки и России[854]. По мере окончания холодной войны эпоха европейского империализма подошла к концу. Саид же просто игнорирует все исторические сложности. Западный политический блок – Восточный политический блок, обозреваемые с Берлинской стены, весьма сильно отличаются от Индии, обозреваемой с колониальной веранды Редьярда Киплинга.
И Эдвард Саид, и Фуад Аджами, которые редко согласны между собой, правы в своих сомнениях относительно терминологии Хантингтона. Переименовать Восток в конфуцианско-исламский военный блок означает не просто этноцентризм, а по сути своей неисторичность. Ни один компетентный историк (ислама или конфуцианства) не признает подобный ложный цивилизационный гибрид. То, что объединяет Ирак Саддама Хусейна с Кореей, это не религиозный сговор, а авторитарность государственного строя, претендующая на оружие массового поражения[855]. Вот область борьбы политических идеологий, а не результат нескольких столетий востоковедения. Бинарная оппозиция «Восток – Запад», кажется, будет еще долго фигурировать в общественных дебатах, до тех пор, пока это служит некоторым политическим целям. Но она не должна оставаться вечным наказанием науки. Гегемонии Саида в любом ориентальном дискурсе приходит конец; субъективные теории всегда подвергаются критике. Лучшим способом борьбы с упрощенной идеологией будет не бесконечное повторение этих бинарных оппозиций, а признание реальной истории. Пусть понятие Востока
