Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб
Названия животных и поныне используются как оскорбления в человеческом дискурсе. Когда человека метафорически называют “крысой” или “свиньей”, значение этих слов обычно бранное. У Дональда Трампа это в привычке – он назвал в соцсетях бывшую сотрудницу Белого дома Омарозу Мэниголт-Ньюман “собакой” и высказался против нелегальных иммигрантов так: “Это не люди. Это животные”. Чаще подобная тенденция не столь очевидна и действует подсознательно. Экспериментальные исследования показывают, что люди неявно ассоциируют чужаков, не принадлежащих к их собственной группе, с “животными”, а не с “людьми”[150]. И несомненно, даже эти подсознательные предрассудки несут реальные последствия. Ряд исследований психолога Филипа Гоффа и его коллег показал, что у взрослых американцев сохраняется неявная ассоциация между чернокожими людьми и обезьянами, что способствует насилию по отношению к чернокожим подозреваемым и влияет на решения уголовного суда[151]. Используя архивы реальных уголовных дел, исследователи обнаружили, что новостные статьи о чернокожих, осужденных за тяжкие преступления, по сравнению со статьями о белых чаще содержали лексику, связанную с обезьянами, и что такая характеристика коррелировала с более высокой частотой вынесения смертных приговоров.
Совпадение ли, что слово cattle – “скот” – имеет общее этимологическое происхождение с chattel – “холоп”? Или что у “мулата” общая этимология с “мулом”?
Всякий раз, когда я преподаю свой курс “Высокомерная обезьяна”, еще в самом начале семестра в той или иной форме неизменно возникает вопрос: как мы можем заниматься вопросами антропоцентризма по отношению к другим видам, если даже не способны добиться справедливости для представителей нашего собственного вида? Вправе ли мы даже мечтать о том, чтобы преодолеть жестокость по отношению к другим живым существам, на фоне всех тех ужасов, которые ежедневно творим или позволяем творить со своими соплеменниками? Хотя эти вопросы вполне понятны, они упускают из виду нечто важное, а именно – что различные формы дискриминации взаимосвязаны и укоренены в более общем, обычно молчаливом согласии с концептом человека, отделенного от остального живого мира в ложной иерархии бытия.
Это не означает приравнивания или даже прямого сравнения между собой различных форм дискриминации. Теоретик деколонизации Аф Коу дает полезную иллюстрацию соотношения между расизмом и видовым шовинизмом: она уподобляет его грамматической системе[152]. Если представить себе, что идея превосходства белых – предложение, то насилие на расовой почве будет в этом предложении одним словом, а насилие над животными – другим. Эти две формы насилия – отдельные слова, но оба нужны для осмысления идеи о превосходстве белых. Коу считает, что, поскольку расизм и видовой шовинизм тесно взаимосвязаны, современные движения за социальную справедливость и за права животных не могут быть полноценно реализованы по отдельности.
Рассмотрим также роль, какую играют видовые иерархии в господствующем дискурсе правозащитников, который часто осуждает те или иные практики как унижающие человеческое достоинство на том основании, что с людьми обращаются “как с животными”. Приведем один пример: в судебном деле 1995 года “Мадрид против Гомеса”, где речь шла о восьмой поправке к конституции США, запрещающей жестокие и необычные наказания, о содержании заключенных в калифорнийской тюрьме “Пеликан Бэй” постоянно говорилось, что с ними обращаются как с животными. Но что вообще значит – обращаться как с животными? Почему, если людей нельзя сажать в клетку или держать в оковах, с животными так поступать можно? Канадские философы Лиза Гюнтер и Уилл Кимлика заявляют, что эти дискурсы “животности” не могут адекватно описать (и тем самым мешают осмыслить) вред пенитенциарных программ, поскольку сохраняют связь с иерархической оппозицией между человеком и животным[153]. Мы можем осуждать обращение с заключенными как с собаками, поясняет Гюнтер, но “мы не можем полностью осознать жестокость этих программ, пока не согласимся, что собаки заслуживают подобного обращения не больше, чем люди”[154].
Все больше исследований показывают, что психологические факторы, лежащие в основе культа человеческой исключительности, служат подкреплению предрассудков против людей (это назвали “межвидовой моделью предрассудков”) [155]. А сокращение разрыва в статусе между человеком и другими животными может помочь в борьбе с дискриминацией и в укреплении представлений о равенстве различных человеческих групп. Исследования демонстрируют, что вера в эволюцию (и вытекающая из нее склонность видеть сходство между людьми и животными) предсказывает более низкие уровни нетерпимости и дискриминирующего поведения против гендерных меньшинств, чернокожих и иммигрантских сообществ, даже после внесения поправок на религиозные и политические взгляды[156]. Связь тут не просто корреляционная, но еще и причинно-следственная. В ряде экспериментов под руководством Кимберли Костелло испытуемые читали газетные колонки, где подчеркивались либо сходства, либо различия человека и животных[157]. Те, кто читал о сходствах человека с животными, сообщали о более низком уровне предрассудков по отношению к иммигрантам и другим маргинализированным группам людей, чем испытуемые, читавшие об отличиях человека от животных. Межвидовая модель предрассудков воспроизводится даже среди детей: чем меньше детей учат ставить человека выше животных, тем меньше они дегуманизируют расовые меньшинства[158]. В общем, внимание к культу человеческой исключительности – зачастую вопреки популярному мнению – не обязательно отвлекает от вопросов человеческой справедливости. Напротив, оно может помочь нам лучше понять общие корни этих проблем и взглянуть на них с большей ясностью.
Подведем итоги. Западные интеллектуалы издавна озабочены человеческой обособленностью. Как минимум с 500 года до нашей эры и по сей день пресловутый “императив различения” порождает бесконечные гипотезы о признаках, которые придают нам особость, а следовательно, и большую моральную ценность. Все подобные гипотезы имеют одну общую черту: они исходят из противопоставления “человеческого” и “животного” и неизменно рассматривают последнее как низшее.
Возникла ли эта тяга к утверждению человеческого превосходства в ответ на вредоносные практики по отношению к другим видам, требовавшие рационализации? Или все было наоборот – и человеческое чувство превосходства породило сами эти практики? Как и в случае с проблемой “яйцо или курица”, сказать невозможно. Хотя мы, безусловно, апеллируем к человеческой особости, оправдывая системы эксплуатации других, трудно представить себе, чтобы подобные системы вообще кто‐либо потерпел, если бы эти “другие” наделялись полноценными атрибутами людей.
Некоторые из первых создателей “императива различения” были основоположниками современной философии и науки. Хотя многие их идеи ныне опровергнуты, важно
