Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб
Грамматические структуры обнаруживаются в песнях многих птиц. Скворцов, как выясняется, можно научить распознавать два типа звуковых последовательностей: простые (типа списка) и более сложные со вложенными, или рекурсивными, элементами (когда части последовательности повторяются внутри себя, как слои) [136]. Эти разговорчивые птицы бросают вызов идее, будто сложные грамматические структуры вроде рекурсии уникальны для человеческих языков.
Несомненно, кто‐то укажет на еще какую‐нибудь непроверенную способность как на “визитную карточку” языка, исключая другие виды, пока не доказано иное. И неважно, что руководствуемся мы нашими собственными языковыми стандартами. А что, если у других видов есть свои языковые правила, которые остаются для нас совершенно чуждыми? Мы обожаем называть себя Homo loquens (по‐латыни “человек говорящий”), но опять же разделительная линия кажется невнятно определенной.
Предложение
Гарвардский психолог Дэн Гилберт в своей книге 2006 года “Случайное счастье” вводит понятие “Предложения”[137]. Он пишет, что различные профессионалы приносят всяческие клятвы и обеты: врачи приносят клятву Гиппократа “не навредить”, священники дают на Библии обет безбрачия. Он продолжает:
Мало кто осознает, что психологи тоже дают клятву, обещая, что в определенный момент своей профессиональной жизни опубликуют книгу, главу или хотя бы статью, где есть предложение: “Человек – единственное животное, которое…” Закончить это предложение можно как угодно, но оно должно начинаться с этих четырех слов.
Гилберт шутит, но в каждой шутке есть доля правды. “Предложение” вызывает у многих знакомых мне психологов, антропологов и философов неловкий смешок узнавания. Гилберт завершает его словами “думает о будущем”, пополняя список различных способов, которыми было принято завершать Предложение на протяжении веков: упоминались использование орудий, медицина, разум, язык, самосознание, самоконтроль, сознание, модель психического состояния, мораль, осознание смерти, изобретательность, обучение, искусство, любовь и многое другое. Здесь не хватит места даже просто перечислить все эти определения того, что делает нас “людьми”, не говоря уже о том, чтобы критиковать их. Но разве самого количества этих гипотез недостаточно, чтобы вызвать подозрения? Может ли каждая из них быть определяющей характеристикой того, что отличает “нас” от “них”? И опять же: разве эти гипотезы не были опровергнуты? Кстати, Гилберт шутит, что большинство психологов как можно дольше затягивают с завершением Предложения, чтобы успеть умереть до того, как окажутся неправы.
В статье 2018 года под заглавием “Почему мы хотим думать, что люди другие?” биологический антрополог Колин Чапмен приглашает нас задуматься: “Если гипотезы о человеческой уникальности постоянно оказываются неверными в отношении одного признака за другим, разве это не подразумевает, что сама гипотеза неверна? Мы можем воскрешать гипотезу и дальше, на основании новых признаков, пока еще не рассмотренных, но ради чего?” [138] Ответ достаточно ясен: непрерывно определяя и переопределяя, что значит быть человеком, мы исключали определенные группы из моральных соображений и оправдывали дурное обращение с ними. И эти проблемы никогда не ограничивались другими видами.
Не все люди
Женщины – это люди? В наши дни вопрос может прозвучать странно, но в той или иной форме им неоднократно задавались в истории цивилизации. В античности женщины, иностранцы и другие отклонявшиеся от господствующего идеала белого мужчины-грека вообще не воспринимались как люди. Ссылками на человеческие иерархии изобилует “Политика” Аристотеля: женщины ставятся в ней ниже мужчин, но выше рабов. Часто утверждалось, что сущность этих подчиненных групп людей составляют в основном их физические тела, а не что‐либо разумное. Аристотель печально известен тем, что говорит о женском характере как о “некоем природном недостатке”[139][140]. Это иллюстрирует фундаментальный момент: антропоцентрическое мировоззрение не считает всех людей равными. Скорее оно исторически отказывало в полноценной человечности определенным группам людей, ставя других в подчиненное положение на основании их якобы животных качеств. Как и в случае с императивом различения, эта тяга разграничить “человеческое” санкционировала эксплуатацию не только по видовому признаку, но и по признакам этноса, расы, пола, сексуальности, инвалидности, класса и так далее. Характерно, что на протяжении всей истории группы людей, у которых, как считалось, отсутствовали именно те признаки, каких якобы не хватает другим видам, – разум, культура, членораздельная речь, мораль, технологии и тому подобное, – считались “недочеловеками”.
История этнографии кишит подобными определениями. “Звери в человечьей шкуре”, – сказал однажды священник эпохи короля Якова о народности койкой (коренном населении юго-запада Африки), назвав их речь “скорее членораздельным шумом, чем языком, вроде кудахтанья кур или бормотания индюков”[141]. Они “грязные животные”, считал еще один путешественник, которые “вряд ли заслуживают названия разумных существ”. Английский историк Эдуард Гиббон говорил о береговых сообществах охотников-собирателей: “В этом первобытном и низменном состоянии, которое не заслуживает именоваться обществом, человек на уровне скота, без искусств или законов, почти без разума или языка, едва отличается от остальных животных тварей”[142]. Какая глубокая ирония: эти группы людей оценивались как “животные”, потому что их образ жизни был непонятен колониальным угнетателям! В 1609 году английский писатель Роберт Грей сказал, что землей “неправедно владеют дикие звери… грубые дикари, которые по причине своего безбожного невежества и кощунственного идолопоклонства хуже этих зверей”[143]. Сходным образом граф Кларендон заявлял, что “величайшая часть света все еще населена людьми столь же дикими, как обитающие вместе с ними звери”. На заре XVIII века европейские колонисты охотились на коренные народы Новой Англии с собаками. “Они ведут себя как волки, и поступать с ними надобно как с волками”, – говорил один священник в оправдание[144].
В концепции “великой цепи бытия” не все люди были созданы одинаково по образу Божию. Жесткий иерархический социальный порядок, установленный Богом, оправдывал разграничение между крестьянами и дворянством и давал абсолютную власть королям (так называемое божественное право королей). “Бесчисленный сброд, у которого на лицах как будто есть человеческие признаки, – рассуждал о бедных сэр Томас Поуп Блаунт в 1693 году, – но по своему разумению они всего лишь скоты… Мы называем их людьми лишь метафорически, потому что в лучшем случае они лишь Декартовы автоматы, движущиеся человеческие формы и фигуры, и ничто, кроме внешности, не оправдывает их притязаний на разумность”[145]. Вновь и вновь небелые, незападные и другие группы людей, отклоняющиеся от господствующего типажа, объявляются лишенными хорошего воспитания, культуры, разумности, самоконтроля и морали, зависящими от инстинкта, а не разума и менее чувствительными к боли[146]. Джеральд О’Брайен, профессор в области социальной работы, проанализировал частую “анимализацию” людей с когнитивными нарушениями: “их якобы высокая
