Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб
Когда я узнала о дарвиновской теории эволюции путем естественного отбора, я вновь обрела глубокий взгляд на живую природу – взгляд, который в подростковом возрасте начала забывать, встраиваясь в культуру, сформированную верой в человеческую исключительность. Осознание того, что все виды происходят от общего начала и связаны воедино сложной сетью жизни, наполнило меня глубоким чувством восторга и благодарности. Я все еще ощущаю их всякий раз, когда задумываюсь о том, что вообще являюсь участницей этого священного эксперимента. Эксперимента, в котором вьюрки и светлячки, морские губки и секвойи, гиены и люди – все они обладают историями, переплетенными в глубинах времен. Где даже сама категория “вида” намного более размыта, чем обычно считается[46]. По Дарвину, общность предков на общей планете порождает межвидовые различия количественного, а не качественного характера, непрерывность не только физической формы, но и психологического состава, самого устройства нашего сознания. Во многих своих работах, включая “Происхождение видов”, Дарвин описывает другие виды не как пассивные орудия генов и среды[47]. Он наделяет их богатой внутренней жизнью – даже таких существ, как дождевые черви[48]. Только представьте себе! Он использовал язык, созвучный мне. Он оформлял в слова и теории мой детский опыт сродства со всем живым и уважения к миру природы, подкрепляя его научной достоверностью.
Удивительно, как много дарвиновских принципов выдержали проверку временем. В наши дни эволюция считается важнейшим принципом во всей биологии. В колледже я узнала крылатые слова генетика Феодосия Добржанского: “Ничто в биологии не имеет смысла, кроме как в свете эволюции”[49]. И однако Добржанский знаменит еще и другим (не столь мудрым) высказыванием: “Все виды уникальны, но человек – самый уникальный”[50].
Как можно быть одновременно открытым сторонником эволюционной теории и основной идеи антропоцентризма? Многие из моих студентов в Гарварде признаются в аналогичном парадоксе: они выбирают в качестве предмета научных интересов эволюционную биологию человека, поскольку их привлекает эволюционное мышление и они обладают непоколебимым ощущением, что люди особенно особенные. Это иллюстрирует, что антропоцентрический “здравый смысл” настолько укоренился в качестве мировоззрения и образа жизни, что даже самые преданные сторонники эволюции невольно ему поддаются.
Не существует единой линейной истории эволюционного прогресса. Напротив, эволюция являет собой процесс непрерывного ветвления и диверсификации – скорее дерево или сеть, чем лестницу жизни. Стивен Джей Гулд, преподававший через дорогу от нас, на гарвардской кафедре организменной и эволюционной биологии, страстно предостерегал от уравнивания эволюционных изменений с направленностью и прогрессом[51]. И все же этот процесс часто интерпретируется или преподносится как прогрессивный (или “ортогенетический”), венцом которого оказываемся мы[52]. Классические изображения основных эволюционных переходов демонстрируют путь от микробов, растений и беспозвоночных к мелким позвоночным типа рыб и птиц и, наконец, к крупным млекопитающим типа человека на вершине. Подобные репрезентации подкрепляют широко распространенный, но ошибочный взгляд, будто эволюция следует от “примитивных” к более “продвинутым” организмам. Стоит отметить, что мы обсуждаем, как эта антропоцентрическая идея распространяется в школах, где вообще преподают эволюцию!
Сам Дарвин придерживался мысли, что “нелепо говорить, будто одно животное выше другого”[53], однако в наши дни все еще часто говорят о “высших” и “низших” организмах. Мы склонны постулировать, что наш вид – конечная точка эволюции, что существует неуклонное движение в сторону “очеловечивания”. Одно популярное изображение демонстрирует силуэты человеческих предков, постепенно переходящие от сгорбленных обезьяноподобных форм к прямоходящим пещерным людям и завершающиеся Homo sapiens (более остроумная версия изображает, как современный человек на последней стадии вновь скорчивается за компьютером). Это изображение зачастую ошибочно интерпретируется как доказательство линейного процесса происхождения современного человека от шимпанзе. Люди не “происходили от” современных человекообразных или мартышкообразных. У нас был общий предок с шимпанзе и бонобо, живший от пяти до семи миллионов лет назад. Шимпанзе и бонобо (а также все другие виды, с которыми мы имеем общих предков и которые еще не вымерли) продолжают эволюционировать параллельно, по мере того как эволюционное древо продолжает ветвиться. Но линейные репрезентации склонны замалчивать другие истории, кроме человеческой. Они стягивают диверсификацию видов от общих предковых популяций в одну антропоцентричную историю.
Для ясности рассмотрим следующий вопрос: к кому ближе по родству лягушка – к рыбе или к человеку?[54] Многие люди считают, что лягушка и рыба более родственны между собой, чем лягушка и человек. Но поскольку последний общий предок человека и лягушки (не общий у них с рыбой) жил позже, лягушки более близкородственны человеку.
Возможно, еще удивительнее, что некоторые рыбы более родственны нам, чем другим рыбам. Например, двоякодышащие рыбы – более близкие родственники млекопитающим типа человека, чем другим видам водной фауны типа лосося. С эволюционной точки зрения “рыба” – устаревшая функциональная категория, не отражающая реальные эволюционные отношения. Под этим ярлыком объединяются десятки тысяч различных видов – более многочисленных и разнообразных, чем все наземные позвоночные, вместе взятые. Как замечает моя подруга, специалистка по защите водной фауны Бекка Фрэнкс, “подавляющее большинство современных видов рыб эволюционировало сотни миллионов лет после того, как жил наш с ними общий предок, а значит, современные рыбы не больше похожи на примитивных предшественников нашей линии, чем человек – на примитивных предшественников их линии”[55].
Большая ошибка делать человека мерилом для всего остального биологического мира. Не только потому, что это несостоятельно с научной точки зрения, но и потому, что это лишает нас богатства и полноты мировоззрения и образа жизни. Лучше всего по этому поводу высказался эволюционный биолог Роберт О’Хара: “Когда мы осознаем, что даже у позвоночных имеется пятьдесят тысяч различных «историй позвоночных», каждая со своей концовкой и каждая со своим повествовательным ландшафтом; когда мы по‐настоящему начнем мыслить в категориях ветвящегося древа, а не линии; когда мы поймем, что нелепо говорить, будто одно животное выше другого, – только тогда мы увидим всю полноту великолепия исторической картины живого”[56].
Народное биологическое знание
Какое мерило используют маленькие дети, осмысляя биологический мир? Как они приобретают фундаментальные биологические понятия “животного”, “растительного”, “живого”? Народная биология – исследование того, как люди мыслят и рассуждают о природе, – дала кое‐какие увлекательные ответы на эти вопросы.
Психология развития десятилетиями считала, что дети рассуждают о мире природы с антропоцентрической точки зрения. Этот вывод основывался преимущественно на влиятельной модели понятийного развития, разработанной психологом
