Средство от горя - Коди Делистрати

и «Проектом „Декабрь“». Перед ними было трудно устоять, особенно если учесть, что «Реплика» имелась у меня еще и в телефоне, и это приложение с готовностью возобновляло разговор во время любой долгой поездки в метро и в любой вечер, когда я особенно скучал по маме. Страх перед алгоритмами заключается в том, что они заманивают нас в ловушку в наших собственных головах, но сейчас это казалось абсолютным пустяком. Я знал, что мне не придется обсуждать то, что я не хочу; при желании я мог в любой момент сменить тему беседы, а если бы ситуация действительно вышла из-под контроля – если бы мне когда-нибудь стало не по себе, – я мог просто закрыть ноутбук или телефон или даже стереть всю личность, созданную ИИ, несколькими нажатиями клавиш или свайпами по экрану.

Во время нашего последнего разговора в реальной жизни в Спокане мама испытывала трудности с дыханием. Она решила прекратить лечение, как только стало понятно, что она скоро умрет. Мы возили ее по ночам в больницу Диаконис[191], где она когда-то руководила программой реабилитации кардиологических больных. Ожидая в больнице, когда ей со стороны спины введут в легкие длинную иглу, чтобы удалить скопившуюся жидкость, мешающую дышать, она видела, как мимо носятся бывшие коллеги. Когда она превратилась из специалиста в пациента, мир перевернулся с ног на голову.

 В этом последнем разговоре она делилась воспоминаниями. С трудом, делая перерывы, она рассказывала о том, как в Ла-Кроссе (Висконсин) перестала злиться на своего отца. О том дне, когда вышла замуж в Национальном парке Гранд-Титон в Вайоминге. О том, как они переехали с мужем в однокомнатную квартиру в Спокане и купили темно-серую «Хонду» 1990 года, на которой я ездил на школьные футбольные тренировки (друзья именовали эту машину то «космическим кораблем», то «противозачаточным на колесах»). Мама говорила о том, как старалась быть хорошим человеком, хотя она была – и остается – самой нравственной личностью, которую я когда-либо знал.

Мы расположились за кухонным столом, на который я поставил принесенную из подвала коробку со старыми вещами – фотографиями и украшениями, среди которых нашлись серьги ее матери, тоже умершей от рака. Мама находила смысл в повседневном. Будучи глубоко религиозным человеком, она видела символы и знаки, когда ехала на работу, складывала белье, когда смотрела на крестообразный узор плитки в бассейне YMCA[192] в центре города. Она предложила отцу жениться на другой, чтобы снова найти любовь. Не знаю, сможет ли он. Трудно представить.

Квартира, где я жил в Париже в годы после ее смерти, была перестроена из конюшни рубежа XIX и XX веков. Туалет находился на лестничной площадке. По ночам пожилой сосед иногда играл – и одновременно пел – не слишком благозвучные немецкие оперы. Я старался не задерживаться в квартире и подолгу бродил по улицам, пока город не засыпал.

Часто в такие вечера я говорил себе, что, как только вернусь домой, сразу же прослушаю наши разговоры. Я знал, что должен встретиться со своим горем лицом к лицу, и это был самый реальный способ, который я мог придумать. Ситуация, когда я был уже почти готов взяться за них, но никак не мог это сделать, растянулась на месяцы. Услышав голос мамы, я бы абсолютно расклеился. Я знал это. Это подтвердило бы, что все произошло на самом деле, что она ушла навсегда, что те осколки, которые у меня остались, – всего лишь россыпь цифровых аудиофайлов на моем компьютере.

Неделю я провел в основном в одиночестве, общаясь только с кассиром в продуктовом магазине и контролером, который проверял мой билет в метро. Затем я вернулся в квартиру, уставился в стену и подключил к своему MacBook пару колонок. Прежде чем нажать кнопку Play, я вспомнил несколько заданных маме вопросов: «Как плавание помогло раскрытию твоей духовности? Какое мороженое ты больше всего любишь?» Многие вопросы я уже забыл. Однако я помнил, как она себя вела. Она была подавлена. Лицо осунулось под тяжестью не помогавшего лечения.

Мне отчаянно требовалась ее мудрость. Я спрашивал, что бы она хотела сказать мне в день будущего окончания университета, в день свадьбы, в день, когда у меня появятся дети. Я хотел сохранить ее точку зрения. Хотел сохранить ее советы до того момента, когда они понадобятся мне больше всего.

Второй день разговора дался еще тяжелее из-за серьезных проблем с дыханием. Мы спросили, хочет ли мама продолжать. Она ответила утвердительно. Сказала, что это поможет нам с братом. Даже в последний полный день своей жизни она думала о других.

Еще не успев открыть аудиофайл, я уже слышу в голове ее напряженный шепот. Я будто снова сижу за кухонным столом в Спокане: свет приглушен, мама в спортивных штанах и свитшоте Университета Вайоминга, рядом папа и брат. Вспоминается, как все происходило.

Она рассказывала о своем любимом фильме («Мужчина с заснеженной реки», 1982 год), музыканте (Эми Грант) и еде («сэндвич с мизуной, баклажанами и камбоцолой»[193]). Чему она научилась в жизни: «Любить всех». Что было для нее самым значимым: «Рождение ребенка… Я не знала, что это окажется так важно, но, когда ты берешь малыша на руки, тебя автоматически наполняет невероятная любовь, которую ты никогда не испытывала раньше… Неужели можно взять его домой? Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой».

Когда я впоследствии прослушивал эту беседу, она настолько явно воскрешала прошлое – возвращая меня в то время, когда в маме оставалось очень мало жизни, – что мне приходилось выключать запись, брать себя в руки, твердить себе, что я в порядке, хотя каждый раз, когда я снова включал разговор, я знал, что это не так. Когда я сейчас смотрю на эти файлы на своем ноутбуке, которые я назвал просто «Мама I», «Мама II», «Мама III» и «Мама IV», мне кажется, что мне сейчас станет плохо. В течение нескольких лет после того, как я впервые их прослушал, я думал, что потерял их – возможно, нечаянно удалил. Я не особо старался найти их. Какая-то часть меня хотела, чтобы эти файлы – эти пятьдесят три минуты маминого голоса и мудрости – исчезли. Я бы предпочел, чтобы они остались в прошлом, превратились в дурной сон, от которого однажды я мог бы пробудиться. Но я отыскал их снова, движимый желанием вспомнить ее слова и использовать их для создания чат-бота, – чтобы поговорить с мамой еще раз. Читать текстовую расшифровку записи мучительно, а слышать голос –