Средство от горя - Коди Делистрати

Брауна, одна из самых сложных задач здесь – найти баланс: не считать себя «вечным» скорбящим, но и не игнорировать горе и не подавлять его, что означало бы полностью пренебрегать им. Крайне трудно представить себе положительное будущее, особенно на пике горя. Как перестать выстраивать модели горевания, например, отрицать горе или изолировать себя от других? Как отказаться от создания решетки, которая будет держать нас в заточении всю жизнь, и в то же время не игнорировать горе полностью?

Стереотипы разрушаются с трудом[203]. Для меня было необычайно сложно одномоментно увидеть свою ситуацию с противоположных точек зрения и сказать: «Сейчас я горюю, но моя суть не в этом, и горевать я буду не всегда».

Ко взрослому возрасту мы, как правило, уже закостеневаем[204] не только в своих убеждениях, но и в том, как мы воспринимаем мир и себя самих. Эта укоренившаяся точка зрения[205] и распознавание шаблонов позволяют нам принимать быстрые и обоснованные решения. Возможно, тут все устроено так же просто, как и в отношении идентифицирования предметов. Например, видя окна, лестницу и кирпичный фасад, вы делаете вывод, что эта совокупность объектов должна быть домом. Вы видели его уже столько раз прежде, что у вас нет причин подозревать, что ваше восприятие искажено, что, возможно, это не дом, а что-то другое. Миллион раз из миллиона это действительно оказывался дом.

Но это почти мгновенное распознавание образов может оказаться и более сложным процессом, нежели нам представляется, и более подверженным ошибкам. Например, мы выносим мгновенное суждение о новом коллеге или человеке на первом свидании: мы уже встречали таких, мы знаем, кто они, – по татуировкам, походке или форме челюсти. Возможно, они бунтари, лентяи или задиры. Однако, освободившись от стереотипа, мы получаем возможность увидеть, что эти люди совсем другие. До определенной степени (по мере того как мы становимся старше и осведомленнее[206]) нам все лучше удается предсказывать возможные результаты, но это еще больше фиксирует нас на распознавании шаблонов. Растет уверенность в том, что выхваченные нами фрагменты складываются в некое воображаемое нами целое – однако оно вовсе не обязательно реально.

Проблема, которую это создает в ситуации с горем, заключается в том, что без способности мыслить гибко и не ограничиваться одной точкой зрения бывает тяжело избавиться от шаблонов мышления, которые закрепляют негативные аспекты: например, я зацикливаюсь на собственной смерти или смерти других людей или мысленно возвращаюсь к образу тела матери в ночь ее смерти.

Поведенческая экономика[207] говорит нам[208], что зачастую крайне трудно убедить людей сберегать или инвестировать свои деньги, а не тратить их. Дело вовсе не в том, что большинство из нас считает, что откладывать деньги незачем, а в том, что большинство из нас почему-то отделяет свое нынешнее «я» от «я» будущего. («Это проблема будущего Гомера[209]. Ох, и не завидую я ему», – произносит главный герой сериала «Симпсоны», попивая водку из майонезной банки.) Даже если мы вообще способны представить свое будущее «я», мы словно полагаем, что копим деньги не для себя, а для какого-то неизвестного чужака. А при таком мировосприятии почему бы не потратить их сейчас?

Такая же психология может срабатывать и в рамках горя. Одно из самых больших препятствий для некоторых скорбящих – неспособность вообразить будущее без того, кого или что они потеряли, и увидеть завтрашний день, в котором они не скорбят. Адаптируя некоторые подобные идеи из поведенческой экономики, Браун с одним аспирантом изучает возможность связываться со своим будущим «я». Заставляя людей писать письма своим будущим «я» (а в некоторых случаях и представлять их аватары зрительно), Браун надеется заставить их задуматься об этих будущих «я», тем самым перебрасывая мостик между прошлым и будущим. Идея заключается в следующем: Это будете вы. Что вы предпримете сейчас, чтобы улучшить жизнь этого человека? Но в то же время: этот человек существует. Жизнь не заканчивается после утраты.

То или иное структурирование опыта утраты может обладать долгосрочным эффектом. Браун отмечает, что признание того, что горе – это одновременно и неприятное испытание, и состояние, которое со временем пройдет, – самый верный путь к стойкости.

Мне было сложно ощутить поддержку, потому что другие люди не могли понять, как именно я воспринимаю ситуацию. После утраты внутри меняется все, но мало что меняется внешне. Вы возвращаетесь из больницы, с похорон или из адвокатской конторы, и вас по-прежнему ждет почта под дверью, записка на холодильнике, мятые простыни на кровати. Но, конечно же, сами вы изменились. Столкновение с этим расхождением для многих может стать точкой срыва.

В попытках перебросить мостик через этот разрыв Браун просил участников эксперимента вспоминать вещи, связанные не с утратой, а с тем периодом времени, когда они успешно справились с какой-то проблемой. Даже те, кто находился в самом тяжелом психологическом состоянии, сумели припомнить три события, которыми они гордятся, – например, помощь члену семьи в выполнении простых домашних обязанностей. Это мелочь, но некоторые сообщали и о существенных событиях – скажем, об окончании школы. В любом случае, цель серьезна: сделать «доступным более широкий спектр их автобиографии», как говорит Браун. Участники, способные вспомнить несколько своих успехов и поразмыслить над ними, лучше справлялись как с задачами на решение проблем, так и с задачами на размышление о будущем, что говорит о более адаптивном переживании горя.

Не существует проверенного способа изменения стереотипа, и то, что работает для одного человека, может не подойти для другого. Некоторые, например, способны поменять свой взгляд, просто размышляя над картиной или песней. Другим может потребоваться прием псилоцибина. Третьи вообще испытывают проблемы со сменой шаблона и новым взглядом на горе.

Я хотел покинуть замкнутый мир воображаемых бедствий и несчастий, который так легко создавал по наитию, и взглянуть на себя и свое горе сверху, надеясь, что при таком обзоре меня посетят свежие идеи. Одни рекомендации, которые я получил, отправляясь в этот путь, оказались относительно банальны (псилоцибин и медитация), другие были более нестандартными (музыкальная и книжная терапия). Однако в каждом случае цель была одновременно и простой, и, возможно, самой сложной в моей жизни: посмотреть на многолетнее горе под другими углами.

На протяжении тысячелетий священники и шаманы[210] принимали галлюциногены для достижения состояния диссоциативного расстройства. В «Одиссее», написанной еще в VIII веке до нашей эры[211], упоминается непенф (νηπενθές, от νη – «не» и πένθος – «грусть») – вероятно, разновидность опиума[212]. Елена Троянская получает