Нейроброня: новый взгляд на работу мозга в условиях тревожного мира - Джу Хан Ким

Хваду – это не абстрактные парадоксы, а сжатые до одной фразы диалоги учителя и ученика. Например:

– «Что такое Будда?» – «Три цзиня льна» (Со Сан).

– «Обладает ли собака природой Будды?» – «Му» (Чжу Си).

– «Встретишь Будду – убей Будду» (Имдже).

Эти ответы кажутся бессмысленными, но их цель – вывести ум за пределы логики. Как писал мастер Дэ Хе, сжегший трактат собственного учителя, истинное понимание приходит не через изучение текстов, а через прямое столкновение с загадкой.

В канхвасон ученик не выбирает коан самостоятельно – его назначает сончжинщик («добродетельный друг»). Наставник здесь – фигура абсолютной власти: он может кричать, бить палкой или отвергать любые интеллектуальные интерпретации. Просветление учителя доказывается не его личными заявлениями, а признанием учеников, которые, еще не достигнув озарения, тем не менее подтверждают его статус.

Эта система создает два основных противоречия:

1. Просветленные существуют только благодаря непросветленным.

2. Неудачи в практике всегда объясняются недостатками ученика, но никогда – ошибками учителя.

ТАКАЯ ИЕРАРХИЯ УКРЕПЛЯЛА ИНСТИТУЦИОНАЛЬНУЮ СТРУКТУРУ БУДДИЗМА, НО СЕГОДНЯ ВЫГЛЯДИТ АРХАИЧНОЙ.

Современные программы вроде снижения стресса на основе осознанности избегают подобного авторитаризма, хотя нейробиология может объяснить механизм работы коанов.

С точки зрения мозга, «здравый смысл» – это набор предсказуемых нейронных паттернов, автоматически генерирующих привычные интерпретации. Коан нарушает этот процесс, вызывая когнитивный диссонанс. Когда мастер кричит «Му!» в ответ на вопрос о природе Будды, он не просто отказывается от логики – он намеренно разрушает внутренний диалог ученика.

Этот шоковый эффект:

• Приостанавливает генерацию привычных мыслей. Префронтальная кора временно «отключается».

• Активирует самореференцию. Медиальная кора начинает работать в режиме чистого наблюдения, без оценок.

• Провоцирует инсайт. В момент, когда старая система интерпретаций рушится, возникает проблеск нового понимания.

Таким образом, канхвасон – не просто загадки для ума, а инструмент перепрограммирования сознания. Современные адаптации этой практики могли бы использовать управляемую медитацию, где «коаном» становится неожиданный сенсорный стимул (звук, образ), ломающий шаблонное восприятие.

Хотя канхвасон остается мощным методом, ее зависимость от фигуры учителя ограничивает применение в светском контексте. Однако сама идея – использовать парадокс для разрушения автоматических мыслительных схем – актуальна и сегодня. Как заметил мастер Имдже: «Сосна перед твоим домом» – это не ответ на вопрос о Бодхидхарме, а напоминание, что истина всегда за пределами слов.

Хваду. «Что это?» и процесс самореференции

Среди корейских практикующих канхвасон самым распространенным хваду остается лаконичное: «Что это?» Его можно исследовать, сосредоточив внимание на кончике пальца: кто двигает им? кто наблюдает за движением? Тот, кто действует, и тот, кто осознает – одно и то же или разные сущности?

Происхождение этого хваду связывают с диалогом VI века между Шестым патриархом Хуэй Нэном и монахом Хуэй Чжаном:

– «Откуда идешь?» – «С горы Су».

– «Что это сюда пришло?»

Хуэй Чжан не нашел ответа. Лишь через восемь лет практики он вернулся с репликой: «Если бы я сказал, что пришло “это”, то сразу бы промахнулся». Этот обмен и стал прообразом хваду «Что это?» – вопроса не о внешних объектах, а о природе самого вопрошающего[36].

Другой источник – 51-е правило «Речений с Лазурного утеса», где мастер Сонбон, толкая дверь, спрашивает монахов: «Что это?» Оба случая сводятся к одному: попытке обнаружить «то, что осознает».

Главная особенность хваду «Что это?» – его принципиальная неразрешимость. Субъект не может стать объектом собственного наблюдения, как глаз не увидит сам себя. Поэтому единственный честный ответ – «Не знаю». Но это не обычное неведение, а глубинная пустота, за которой скрывается не концепция, а непосредственный опыт.

• «Я не знаю» здесь не отсутствие знания, а пребывание в незнании.

• «Му» (ничто) не отрицание, а указание на реальность за пределами слов.

Эти формулировки разрушают привычные ментальные конструкции, запуская самореференцию – процесс осознания осознающего. С нейробиологической точки зрения, такая практика активирует медиальную префронтальную кору, отвечающую за рефлексию.

Хваду «Каким было мое “Я” до рождения?» сближает сон-буддизм с индийской ведантой, где атман, истинное «Я», считается вечной сущностью. Рамана Махарши и Нисаргадатта Махарадж делали вопрос «Кто я?» центром своих учений. Однако буддизм традиционно отрицает атман, заменяя его принципом анатты – отсутствия неизменного «Я».

Критики указывают, что концепции «природы Будды» и истинного «Я» в татхагатагарбхе напоминают атман. Защитники настаивают на различиях: природа Будды – не личность, а потенциал пробуждения. Тем не менее параллели очевидны, что порождает дискуссии о границах между буддизмом и ведантой.

«Не-Я»: Что такое «Я»?

В буддийской традиции учение о «не-Я» занимает особое место среди фундаментальных доктрин. Фраза «все дхармы – не-Я» раскрывает важный аспект человеческого восприятия реальности. Слово «дхарма» здесь несет двойную нагрузку – оно обозначает и универсальные законы, провозглашенные Буддой, и любые феномены, которые только можно представить: от мыслей и эмоций до физических объектов окружающего мира. Суть этого учения проста, но глубока: все, что мы способны воспринять или осознать, не является нашим подлинным «Я».

Возьмем для примера обычный мобильный телефон. Он может принадлежать вам, находиться в вашей руке, вы можете называть его «моим», но при этом телефон очевидно не есть «Я». Его поломка или потеря не затронет вашу сущность, равно как и приобретение нового аппарата ничего не добавит к вашей истинной природе. Этот простой принцип распространяется на все аспекты нашей жизни: тело, которое мы привыкли считать собой, мысли, которые кажутся нашими, эмоции, которые мы переживаем, социальные роли, которые исполняем – все это относится к категории «мое», но не является «Я». Проблема возникает, когда человек начинает отождествлять себя с этими преходящими элементами. Профессия превращается в «я профессионал», убеждения – в «я носитель истины», внешность – в «я красивый/некрасивый». Такое смешение рождает страдание, ведь привязанность к иллюзорному «Я» заставляет миндалевидное тело постоянно находиться в состоянии тревоги, реагируя на любые угрозы тому, что мы ошибочно приняли за себя.

ТЕЛО, КОТОРОЕ МЫ ПРИВЫКЛИ СЧИТАТЬ СОБОЙ, МЫСЛИ, КОТОРЫЕ КАЖУТСЯ НАШИМИ, ЭМОЦИИ, КОТОРЫЕ МЫ ПЕРЕЖИВАЕМ, СОЦИАЛЬНЫЕ РОЛИ, КОТОРЫЕ ИСПОЛНЯЕМ – ВСЕ ЭТО ОТНОСИТСЯ К КАТЕГОРИИ «МОЕ», НО НЕ ЯВЛЯЕТСЯ «Я».

Если ни один объект опыта не может претендовать на звание подлинного «Я», возникает закономерный вопрос: что же тогда остается? Ответ одновременно прост и противоречив. «Я» – это не объект, а субъект, тот, кто осознает телефон в руке, наблюдатель мыслей и чувств. Его нельзя описать или зафиксировать, как глаз не может увидеть сам себя без зеркала. Это «Я» подобно пространству – невидимо, но необходимо для существования всего остального. Оно