Рассказы 35. Главное – включи солнце - Артур Файзуллин

– Ладно, мне пора, – неожиданно поднялась с лавки Шу. – Хорошо посидели.

– Но ведь еще не темно! – возмутился я.

Она хитро улыбнулась. Эта улыбка была из тех, за которую душу дьяволу отдают без колебаний.

– Завтра у меня музыкалка до трех, – Шу махнула рукой, – напротив парка.

И зашагала к ближайшему дому, исчезнув в четвертом подъезде.

Оказалось, мы жили по соседству. Тогда я подумал, что она, наверное, недавно переехала. А еще, что нужно побыстрее высушить ноги, или не миновать мне очередной ангины. Но я продолжил сидеть на скамейке до тех пор, пока ноги в джинсовом комбинезоне и белых кедах мелькали в окнах между лестничными пролетами и наконец остановились на четвертом этаже.

Я старалась идти медленно – медленнее, чем гнал меня страх. Ни разу не обернулась, хотя так, наверное, стало бы легче. Мне нужно было убедиться, что Тёма не исчез, что он провожает меня взглядом, что он и завтра будет здесь, в моем мире, теплыми руками протянет венок, посмотрит в глаза. Как же здорово, когда кто-то просто смотрит тебе в глаза.

Дома на кухне хлопотала мама, пахло жареной картошкой. За шкварчанием раздавалась тихая песенка: мама напевала лишь когда не сомневалась, что ее не слышат.

На пятиметровой кухне к столу под клетчатой скатертью были придвинуты два табурета – больше просто не помещалось. Я села на один из них. Мама не оглянулась. В рабочем коричневом платье, со связанными черной резинкой волосами, она стояла, понурив плечи, мешала дольки картошки с луком.

– Мам, – позвала я шепотом, но она не услышала.

Хлопнула дверь. Стукнули о пол каблуки. Расплылась по коридору широкая тень.

– Достала, – громко и отчетливо сказала бабушка. – Притащила дитё на мою шею, тут и так не развернуться. Уезжай! Недотепа, слышишь? Не нужна ты мне! И лук я ненавижу, а ты все жаришь, жаришь…

Мама ниже опустила плечи, сжимаясь. Я встала и обняла ее.

Но она не заметила.

Когда я вернулся домой, квартира привычно стояла на ушах. Папа в заношенном бордовом халате нервно курил на балконе; мама горстями бросала вещи в распахнутый чемодан.

– Всё, с меня хватит! – крикнула она. – Я больше так не могу!

Я остановился в дверях. Эта сцена в деталях повторялась уже далеко не в первый раз, но наблюдать ее было все так же противно, как впервые. Спроси меня тогда судья, с кем бы я предпочел остаться, я бы не раздумывая выбрал отца, молчаливо и с достоинством пережидавшего скандал на балконе. Тогда я не думал о нем как о трусе.

Тогда я не знал, какой он трус.

– А ты что? – накинулась мама на меня. – Руки вымыл? Марш на кухню, небось в школе одну сосиску съел, и все? А время уже почти ночь! Желудок испортишь! Сережа, ну скажи ему!

Ее просьба прозвучала так жалко, что она и сама это поняла. Мама все еще апеллировала к отцу по старой привычке и всякий раз осекалась, краснела и проклинала себя. Я это видел и надеялся, что один из них наконец-то найдет в себе смелость уйти из квартиры навсегда, прекратив мучения всех присутствующих. Если бы можно было уйти мне, я бы так и сделал.

– Ты, – мама ткнула в меня пальцем, – такой же, как он, – и в балконную дверь, – киваешь и ни черта не делаешь!

Я покачал головой. Мне почему-то казалось, что она никогда не соберет этот проклятый чемодан. Он уже стал чем-то вроде памятника, торчал среди комнаты немым укором, свидетелем повторяющихся ссор. Но в этот раз мама закрыла крышку и поставила его на колесики.

Так далеко мы еще не заходили.

Я ушел мыть руки. В комнате скрипнула балконная дверь. Я разогрел котлеты, размял вилкой картошку, без аппетита поковырял. Саднило горло.

– Ну что ты телишься? – упрекнула мама, едва зайдя в кухню, но что-то ее смутило.

Какой бы она ни была, а мы все-таки прожили с ней семнадцать лет, и она многое о нас с отцом знала. Позже я понял, что она знала намного, намного больше меня.

– Ну-ка, лоб! – потребовала мама.

Я подчинился.

Она тяжело вздохнула.

Тёма, конечно, не пришел. Я ждала его на крыльце у музыкальной школы, на пронизывающем злом ветру, щипавшем щеки и колени. Очередной троллейбус остановился, из него выскочили двое в вязаных шапках и дутых куртках. Небо посерело, повалил густой тяжелый снег, и тогда я окончательно поняла, что Тёма не придет. Больше никогда не придет, а то, что произошло, – сбой, короткое замыкание, в которое я по наивности поверила сразу всем сердцем.

Но кто-то остановился за моей спиной.

– Ага, а вот и я!

Мои ангины, в сущности, протекали одинаково: мама всегда хотела остаться дома, поить меня теплым молоком и следить, чтобы я не забывал полоскать горло, но ее почти никогда не отпускали с работы. Папа и не думал о том, чтобы ее подменить, хотя его могли бы отпустить, но, по его мнению, пятнадцати-, шестнадцати-, семнадцатилетний лоб вполне способен обслужить себя сам. Мама с ним категорически не соглашалась, они ссорились, но в итоге я оставался дома один.

Так вышло и в этот раз.

Без десяти три я замотал горло маминым белым шарфом, призраком выскользнул из квартиры и отправился в парк пешком, под тяжелым снегопадом.

Шу ждала на крыльце, как я и думал. Инструмента у нее не было, и мне подумалось, что она поет в хоре.

– Ага, а вот и я!

Лицо ее сначала удивленно вытянулось, затем нахмурилось, но, стоило мне подойти вплотную, оно смягчилось.

– Ты что? Ой, дурак…

Наверное, плоховато я выглядел.

– Ты бы замерзла. – Я кивнул на ее легкую куртку и шерстяное платье в клетку, которое заканчивалось выше острых коленок.

– Дурак, дурак… – повторила несколько раз Шу, взяла меня под локоть и потащила за собой.

Так мы оказались на остановке. Жужжа, подъехал нужный троллейбус, но Шу почему-то схватила меня за рукав и не пустила внутрь. Потоки входящих и выходящих людей смешались, поредели, и вскоре мы с Шу остались вдвоем. Она тревожно вглядывалась в угол поворота в конце улицы.

– Почему мы не сели? – еле слышно спросил я.

Можно спросить: когда я решила