Рассказы 35. Главное – включи солнце - Артур Файзуллин

Эддик хотел поинтересоваться у старушки, сколько он так провалялся, но язык приклеило к небу. Она же тем временем осуждающе поохала.

– Раз живой, пойду я тогда. Платок оставь себе. Но ты б, сынок, заканчивал-то с этим делом – ты же такой хороший мальчик…

Тяжело шаркая тапочками, соседка вышла и захлопнула за собой дверь квартиры Эддика. Он полежал еще немного, прежде чем перекатился на живот и попробовал подняться. Сделать это оказалось труднее, чем он ожидал: руки и ноги скользили по пеплу, голова кружилась, а тело немного потряхивало. Встав со второй попытки, Эддик приоткрыл один глаз и, отстраненно отмечая, что не слышит собственных шагов, практически вслепую дошел до кухни, где вволю напился воды.

Вестибулярка все еще пошаливала. Эддик едва не упал на спину, утягиваемый невидимой силой, а потом накренился влево и задел стакан. Тот разбился с оглушительным треском. Недовольно цокнув, Эддик продрал глаза и опустился на корточки, чтобы собрать крупные осколки, но в следующий миг подскочил.

Он не мог поверить. По локоть и колено его конечности были покрыты алыми перьями. На пальцах ног отросли блестящие черные когти, круто изогнутые книзу.

Эддик понесся в ванную – и не узнал отражение в зеркале. Мелкие перышки обрамляли его лицо, переходя на шею. Уши прижались к голове. А за спиной…

– Охренеть, – выдохнул Эддик, разглядывая два гигантских крыла. Верхними краями они возвышались над ним на добрые две головы. Гладкое оперение из ярко-красного переходило в бордовый на маховой части.

Эддик попробовал подвигать ими. Сперва ничего не выходило, а затем правое крыло вдруг резко дернулось, сшибая полки, штангу со шторой, мыльницу и бутылку шампуня. Эддик с восторгом оценил разрушения, закрыл лицо руками и засмеялся.

Смеялся долго и истерично, до боли в животе. Это же все означает, что Кастян больше не сможет назвать его человеческим выродком, и что на одиннадцатой странице паспорта в графе «раса» больше не будет стоять унизительное «неопр.», и что в армии его распределят в элитную воздушную часть, и что по крайней мере один его родитель точно был существом.

Эддик натянул штаны, распахнул окно. Порыв ветра едва не сбил с ног, однако холода Эддик не почувствовал – наоборот, его тело будто подогревалось внутренней печкой. Он интуитивно пошевелил спинными мышцами – крылья, пару раз нелепо взмахнув, расправились во всю ширь и тут же собрались, свалив Эддика на пол. Да уж, ему срочно нужен толковый учитель по полетам. И работа на полставки.

Опершись на подоконник, Эддик по пояс высунулся на улицу. Идущие внизу существа никогда не казались ему такими маленькими, как сейчас. Ощущая, как неистово трепыхаются перья на лице и крыльях, Эддик смотрел на город, и ему чудилось, что он взлетел. Выше пятого этажа. Выше дьявольских шпилей Многофункционального центра. Выше облаков. Выше всех.

Марина Крамская

Шу

Шу подсела ко мне в троллейбусе. Я тогда, конечно, не знал, что она – Шу. Просто курносая девчонка в веснушках, с венком из бумажных цветов на затылке. Я, должно быть, так на нее вылупился из-за этих цветов в январе вместо шапки, что она заметила и тоже уставилась на меня в ответ. Пришлось отвести глаза. И тогда Шу, вытащив наушник, спросила:

– Ты что, меня видишь?

Какой странный способ познакомиться, подумал я.

– Артём, – протянул первым руку.

– Шу. – Ладонь у нее была узкая и невесомая, а на запястье болтался серебряный браслет с подвесками из подков и медведей.

– Ты что, из Кореи? – выпендрился я.

– Почему из Кореи?

– Ну а откуда тогда?

– Из Москвы.

– Из Москвы – и Шу?

Она звонко рассмеялась. Шу, Шу… Теперь ветер в грозу шепчет мне ее имя. Теперь дождь высекает его из луж, теперь оно следует за мной по свежему снегу.

Шу.

– Ты где выходишь, Артём?

– У Энергосбыта.

Троллейбус дернулся, словно икнул. Водитель заорал в окно, испортив чью-то хрупкую снежную безмятежность.

– Я тоже.

Он и впрямь меня увидел. По-настоящему, без дураков. Я подсела, как делала предыдущие «дцать» раз, ничего не изменилось. Тёма смотрел в окно на пролетающий мимо январь, барабанил по спинке впереди стоявшего кресла – обычный мальчишка с запоминающимися глазами. Я села, не снимая наушников, а он повернулся и уставился на меня, как на пожар. Завороженно.

– Ты что, меня видишь?

Он кивнул.

Господи, он ведь действительно кивнул.

Мы вышли вместе, спустились с крутых ступенек, я подал Шу руку, потому что – будем честны – она страшно мне понравилась. Даже не верилось, что я оказался здесь и сейчас, а мог бы пропустить тот троллейбус, и мы бы не встретились.

Тогда я так думал. Тогда я ничего еще о ней не знал.

Мы зашли в булочную, где я по материнскому заданию купил нарезной батон в целлофановом пакете, но до дома не донес: мы оторвали от него горбушки и, смеясь, давясь, сжевали и теплую мякоть, и твердую корку. Свернули в мой двор, с ногами залезли на спинку скамейки.

– Ты когда домой? – спросила Шу.

Это был удар под дых, о котором, как я тогда подумал, она не догадывалась.

– Нескоро, – увильнул я. – А ты?

– Повезло тебе с родаками. Меня, как стемнеет, сразу загоняют.

Что я должен был сказать? Что я вовсе не был счастлив возвращаться домой, когда вздумается, и вообще, предпочел бы сидеть с ней до ночи, а лучше до утра? Потому что переживать развод родителей в семнадцать больше стыдно, чем больно, хотя хватает и того, и другого. Но о таком не говорят на первом свидании.

А ведь это было оно.

– Может, если сказать, что ты в надежной компании, отпустят на подольше? – предположил я.

Шу рассмеялась:

– Твою надежность еще нужно проверить.

– Пожалуйста. Я готов.

Он спрыгнул со скамейки, куртка нараспашку, глаза – янтарь. Он был копия отца. Я чуть не ляпнула тогда, но налетел ветер, сорвал с головы венок, уронил его в лужу подтаявшего снега. Белые хрупкие цветы потемнели и рассыпались на грязные лепестки. Тёма выловил их, по щиколотку увязнув в слякоти, и протянул мне мокрый венок, добавив:

– Вот видишь, воду прошел, что насчет огня?

– Будет тебе огонь, Артём.

Понимала она? Я одно хочу знать: понимала она, что говорит?

Это я сейчас вопрошаю. А тогда заявил:

– И трубы найдем. Сколько я смогу выторговать у твоей мамы за это? По часу за каждое испытание сойдет?

Никогда