Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

— Цель не в этом… — попытался возразить я.

— Или собираешься снова сбежать наставником на Игры Ариев? — перебил меня старик, и в его глазах сверкнули знакомые искры. — В Полигон, к твоим сверстникам с горящими глазами и пустыми головами, которым ты будешь шептать на ушко великие истины и учить их, как правильно умирать?

Его слова ударили метко и очень больно, потому что безжалостно обнажали то, что я ненавидел в себе больше всего.

— Я хочу спасти эту удову Империю от краха, а людей — от гибели! — начал заводиться я, и слова посыпались наружу одно за другим, опережая мысли. — Но у меня всего одиннадцать рун на запястье! Я не герой древних саг, я не могу пройти огнем и мечом по стране, снести головы потенциальным мятежникам, а затем занять трон, победив Императора в зрелищной битве, описанной на двенадцати страницах! И ждать десятилетия, пока дойду до двадцатого ранга, как вы, я тоже не могу! Мы все сдохнем, пока это произойдет! И арии, и безруни! Прорывы открываются все чаще! Тварей становится больше! А мы все играем в Игры Ариев, как будто у нас в запасе еще тысяча лет!

Я задохнулся. В горле першило от дыма и от соли, которую я почему-то ощущал на языке.

Старик слушал спокойно, не перебивая. Только желваки на скулах вспухли еще раз — он уловил то, что я не сказал, между строк.

— У тебя есть конкретные соображения, или только эмоции, вызванные неподдельным горем? — спросил он негромко.

— Вы знаете, о чем я говорю…

— Да, ваши с Алексеем юношеские фантазии мне известны… — старик запнулся, и на его лицо набежала тень. — Лучше бы по девкам бегали или рукоблудили по углам, чем строили политические прожекты!

Он сказал это нарочито грубо, наверняка для того, чтобы разозлить меня посильнее, чтобы я выложил все, что у меня на уме. Это была старая, проверенная десятилетиями тактика — провоцировать собеседника на откровенность через его же злость. И она работала.

— Эти политические прожекты могут спасти Империю! — возразил я, повышая голос.

— Или погубить! — парировал старик, и в его голосе зазвенела сталь. — Что там у тебя в списке, напомни-ка: республика вместо Империи, Апостольные Роды правят по очереди — по году, за всем надзирает Имперский Совет, формирование Парламента из безруней, создание армии из них же и возобновление производства огнестрельного оружия, которое сейчас в Империи запрещено⁈

Старик криво усмехнулся.

— Я ничего не забыл⁈

Я смотрел на него и не мог поверить. Я никогда ничего не говорил ему. Все это я обсуждал только с Алексеем — поздними ночами, в моем кабинете. Мы спорили о плане до хрипоты, дополняли, вычеркивали, рисовали на бумаге какие-то корявые схемы и сжигали их в камине, чтобы не оставлять следов.

— Вы что, подслушивали нас⁈ — глухо спросил я.

— Я — двадцатирунный член Имперского Совета, Олег, — старик пожал плечами, и в этом жесте проявилась вся его столетняя усталость. — Двадцатирунные арии слышат через стены, если очень постараются. А я очень старался — Алексей был моим правнуком. А ты — Апостольный князь, которого я опекаю!

— И вы… — я задохнулся от гнева. — Вы знали все это и молчали⁈

— А что я должен был сказать? — Волховский прокрутил в руках трость и ударил ею о гранит. — Что надежды юношей питают? Что сто лет назад мне хотелось ровно того же, и я даже манифест написал? Что сорок лет назад меня вместе с другими членами Совета чуть не отправили на эшафот, когда об этом узнал прежний Император? Что я сжег свой манифест, который хранил как память, и поклялся на крови сыновей не возвращаться к этим мыслям до конца дней?

Я молчал, потому что не находил слов.

— Всему свое время, мальчик, — продолжил старик уже мягче. — Я не торопил тебя с разговором. Хотел, чтобы ты сам дозрел. Чтобы это было твое решение, а не мое.

Он поправил трость в руке.

— Только дозрел ты раньше времени — в самое худшее для этого разговора время…

— Времена не выбирают, — беззлобно заметил я.

— Ты весь список реформ перечислил, ничего не забыл? — спросил Волховский с обычной иронией, и вскину брови в ожидании ответа.

— В Играх Ариев будут участвовать только парни, а родами править — только мужчины, — добавил я с мрачной педантичностью. — Чтобы поддерживать баланс и рождаемость, они смогут иметь по четыре жены — нам нужно много ариев…

— А почему жен четверо? — язвительно поинтересовался Волховский и начал загибать пальцы свободной от трости руки. — Лада — первая, Забава — вторая, Ведана — третья…

Он сделал театральную паузу и поднял на меня взгляд. В нем было столько колючего, сухого яда, что я оцепенел.

— Ты забыл, что Веславы уже нет в живых?

Воздух застыл.

Мне хотелось с размаха врезать по этой улыбающейся роже, чтобы стереть ироничную маску навсегда, врезать так, чтобы зубы по граниту разлетелись, а трость упокоилась в огне и сгорела вместе с ребятами. Руны на моем запястье снова отозвались горячей пульсацией, готовые подхватить мою ярость и обратить ее в действие.

Я сдержался. Сжал кулаки так, что ногти вонзились в кожу, и по пальцам потекли горячие струйки крови. Мелкая, ничтожная боль помогла мне зацепиться за реальность.

— Заговорщиков нужно остановить — это основная цель, — сказал я наконец, изо всех сил сдерживая ярость и боль, рвущиеся изнутри. — Устройте мне встречу с Имперским Советом!

Старик посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — настоящее и ненаигранное.

— Ты всерьез считаешь, что сможешь переубедить столетних старцев, которыми правят столетние же привычки и правила? — спросил он, удивленно вскинув брови. — Старцев, которые помнят деда нынешнего Императора лично? Помнят, как он учился ездить верхом, как впервые стал отцом и как впервые отдал приказ на массовую казнь? Олег, для нас столетие Имперской истории — просто длинный коридор, по которому мы иногда прогуливаемся в своих воспоминаниях!

Он сокрушенно покачал головой.

— Ты только что заявил, что не герой древней саги, а ведешь себя именно так! Даже хуже — герой саги хотя бы не отдает себе отчета в том, что идет на смерть. А ты отдаешь, и все равно идешь. В чем смысл?

— Я хотя бы попытаюсь, — тихо ответил я и снова отвернулся к костру.

Мне было плохо от осознания собственного бессилия. Плохо от того, что я понимал умом — старик прав. Что дюжина