Его маленькая Кнопка - Мотя Губина
— Ты вообще осознаёшь, что будет в воскресенье? — его голос режет тишину вокруг нас. Не вопрос, а обвинение в адрес сына. — Полуфинал городской лиги. Тебя покажут в новостях. И все увидят, как сын тренера сборной по лёгкой атлетике позорит нашу фамилию, гоняя мяч с мальчишками! Я звонил твоему тренеру — ты не в идеальной форме. Ты можешь ошибиться, и это увидят все!
Егор останавливается, медленно поворачиваясь к нему. Его пальцы непроизвольно сжимаются, но голос остаётся ровным, и… слишком тихим.
— Это мой матч. И моё решение.
— Решение? — Иван Сергеевич фыркает, приближаясь. В его глазах горит фанатичный блеск. — Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты был счастлив? Лёгкая атлетика — это стабильность! Карьера! А ты… — он машет рукой в сторону баскетбольного кольца, будто отмахивается от мухи, — выбрал детские игры.
Я замираю, стараясь дышать тише. Мне хочется исчезнуть, стать невидимкой, но Егор мягко касается моего локтя, обращая на меня внимание отца:
— Юль, подожди на трибунах, ладно? Я скоро.
Киваю, мельком увидев интерес в глазах Грушева-старшего. А поэтому практически бегом несусь обратно к скамейкам и сажусь на холодную деревянную лавку.
— Ты хочешь, чтобы над нами смеялись? — продолжает Иван Сергеевич, и его голос гулко разносится по ночной тишине спортивной площадки. — Ты же знаешь, как тяжело мне было пробиваться! Я хотел, чтобы ты не повторил моих ошибок…
— Твоих ошибок? — голос Егора дрогнул впервые. — Ты всю жизнь бежал за медалями, а теперь хочешь, чтобы я тоже бежал, но только за тенью твоей славы? Я — не ты!
Воздух сгущается. Даже с трибун я вижу, как дрожит рука Ивана Сергеевича, сжимая ключи от машины. Он делает шаг назад.
— Ты… ты не понимаешь, как устроен мир. Без поддержки, связей…
— А ты не понимаешь, что мне не нужны твои связи! — Егор резко перебивает его, но не повышает голос. Вместо крика в его словах усталость. — Я хочу просыпаться и знать, что занимаюсь тем, от чего сердце бьётся быстрее. Да, баскетбол не принесёт мне миллионы. Но он даст мне… — он запнулся, ища слова, — даст право быть собой.
Отец замирает, будто впервые видит сына. Его губы дрожат:
— И что? Будешь учить пацанов прыгать с мячом? Это твой план?
— Да, — Егор выпрямляется, и в его позе что-то твёрдое. Что-то взрослое. — И если хоть один из них полюбит спорт так же, как я… Это будет лучше любой медали.
Тишина повисает между ними, тяжёлая, неприятная. Я сжимаюсь на своей скамейке, вместе с Егором переживая этот разговор. Иван Сергеевич отворачивается, проводя рукой по лицу.
— Ты пожалеешь.
— Возможно, — Егор вздыхает. — Но это мой выбор. И моя ответственность.
Его отец что-то бормочет себе под нос, разворачивается и шагает прочь, только тень растворяется в темноте. Егор стоит, глядя ему вслед, пока шаги не стихают.
Когда он подходит ко мне, лицо его бледное, но глаза горят.
— Прости, — он шепчет, снимая толстовку. — Не хотел, чтобы ты это видела.
— Не надо… — я пытаюсь оттолкнуть кофту, не смотря на то, что сама дрожу от холода. Всё-таки поздняя осень вступила в свои права, и под вечер это очень чувствуется — а мы как раз задержались допоздна. Но Грушев лишь усмехается и одним резким движением накидывает на мою голову толстовку, погружая в невыносимо приятное тепло. Ткань тёплая, пропитанная его запахом.
— Руки просовывай, — смеётся парень.
У меня наружу торчит лишь нос, но им я отрицательно мотаю из стороны в сторону. Тут тепло и уютно. Никуда не пойду. Толстовка парня мне до самых колен, и если бы я раньше знала, что в ней так уютно, то постоянно смотрела бы на неё с вожделением.
— Давай-давай, Кнопка, а то как я тебя за руку возьму?
Я вспыхиваю от неловкости, но всё же просовываю руки в рукава, жалобно спрашивая:
— А как же ты?
— Я не замёрзну, — он усмехается, накидывая на меня капюшон. И от его широких ладоней действительно идёт жар. Жар спортивного мужского тела. — А ты вся ледяная.
Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его дыхания. Мне хочется обнять его, сказать что-то важное, но слова застревают в горле. Вместо этого я спрашиваю:
— Ты уверен, что всё правильно сделал?
Он задумывается, потом медленно кивает.
— Да. Даже если он никогда не поймёт… Я должен был это сказать.
Его горячая большая ладонь находит мою — маленькую и ледяную, а потом окутывает, как коконом, посылая по всему телу горячие мурашки. Мы идём к выходу, и с каждой минутой его хватка становится крепче, будто он черпает силы из этого простого касания.
— Спасибо, — он внезапно произносит, не глядя на меня.
— За что?
— За то, что не убежала.
Я сжимаю его руку в ответ, и мы шагаем быстрее — туда, где в окнах его дома светятся огни, а запах яблочного пирога смешивается с обещанием тепла. Я знаю, что так будет, потому что это — дом Егора.
Глава 32
Семья Егора
Дверь в квартиру Егора открывается с тихим скрипом, и я замираю на пороге, впитывая каждую деталь. Прихожая небольшая, но уютная: светлые обои с едва заметным цветочным узором, деревянная вешалка, на которой висит пара курток и спортивная форма. На полу — аккуратный коврик с надписью: «Добро пожаловать!», словно специально для меня. Из гостиной доносится аромат свежей выпечки и корицы.
— Проходи, не стесняйся, — Егор аккуратно подталкивает меня в спину, снимая кроссовки. — Мам, мы пришли!
Из кухни выходит его мама, Ольга Сергеевна, в простом спортивном костюме. Её каштановые волосы собраны в небрежный пучок, а на лице — всё та же тёплая улыбка, от которой сразу становится спокойно и легко. Как же она не похожа на своего бывшего мужа!
— Юля, наконец-то ты всё же до нас добралась! Я уже боялась, что вы загулялись и не придёте, — она обнимает меня так естественно, будто мы знаем друг друга годы, а не виделись всего пару раз. — Егорка мне давненько уже обещал тебя привести, но всё никак, — хорошо, что я вас сама позвала. Ну, заходи, заходи!
Я смотрю на Грушева, но он делает вид, что очень занят складыванием наших кроссовок на полку.
Кухня оказывается просторной, с большим столом посередине, заваленным тарелками и чашками. У окна, в кресле сидит пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугую косу. Очки в тонкой оправе съезжают на кончик носа, а в руках она держит
