Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

Я уже выбрала место, где можно без свидетелей безопасно развести костер, купила жидкость для розжига и даже придумала, как буду транспортировать ящик с «соседями»: в сумке-тележке, с которой меня не выделили бы из толпы дачников. Это казалось таким простым решением проблемы, как до этого никто не додумался раньше?

Я высчитала все до минуты. И за час до выхода из дома мне позвонил брат.

– Что бы ты ни собиралась делать сегодня, не делай этого, – без предисловий сказал Илюшка. – Ни сейчас, ни потом. Это плохая затея, которая сделает нам всем только хуже.

Он не стал объяснять и отключился, не дав объясниться мне, и сбрасывал звонок, а потом приехали мои родители, причем мама была в истерике, а у папы дрожали руки. Илюшка будто бы намекнул, что я собралась покончить с собой.

Я так орала на них! Но только после того, как успокоила и маму, и папу. Истерила из-за того, что тоже испугалась. Они – за меня, я – за брата. Подумала, что с ним произошло ужасное и непоправимое.

Илюшка потом говорил, что его не так поняли, что он вообще никому ничего не говорил и даже не звонил и все мы психопаты, а он один среди нас нормальный. И демонстративно заперся в своей комнате.

Что ж, это оказалось совсем непросто. Я даже первое время после этого думала: не так уж и страшно это соседство по квартире…

Не знаю, звонил ли это брат в помрачении рассудка или кто-то под него подделывался. Никогда точно не можешь быть уверен, с кем разговариваешь, если слышишь только голос, если не видишь лица. В совпадение я не верю – слишком уж спланированными выглядят эти события, и повторять мне точно не хочется, ведь мы потом не меньше недели отходили и приводили нервы в порядок.

Кстати, именно после этого случая мама вдруг приволокла ко мне «колдунью» на чистку квартиры, только почему-то от бабушкиного «духа». С таким же успехом можно было почистить мою квартиру от меня.

И вообще все как-то вокруг активизировалось, но не в нужную для меня сторону.

Возможно, я еще найду способ избавления от соседей по квартире получше, а пока…

Алиска все равно одинокая и семью заводить не собирается, считает себя ведьмой, и даже уже порченная, она – наша родня, и она меня сама попросила, косвенно, конечно, так что это будет не совсем нечестно по отношению к ней. Я терпела, бабушка терпела, Алиска тоже сможет потерпеть.

Мама много раз говорила, что наш папа – самый лучший на свете, да и вообще ей очень повезло, что он случился в ее жизни. Он ее спас, и маме даже не пришлось ничего предпринимать. Жалко, конечно, что она решила отдать бабушке меня, но это все из-за Илюшки. И наверное, мама всегда верила, что я справлюсь, ведь я не только бабушкина внучка и мамина дочка, но и папина. Так что я нашла выход, который устроит всех.

Нам, по-хорошему, надо объединиться, но я отлично понимаю, что с бабушкиной родней дел иметь нельзя, потому что там каждый сам за себя и Алиска, даже в таком состоянии, все еще если не ведьма, то одержимая. А с теми, кто якшается с нечистиками, я не буду сотрудничать. Лучше уж сама по себе, сама по себе…

Все мы, по сути, вся бабушкина родня – как испорченный одним колдуном и «вылеченный» другим – хлеб: снаружи обычные, хорошие даже люди, а внутри – одна чернота да плесень. Меченые.

Первый появившийся лично у меня мешок яблок из бабушкиной деревни я, даже не пробуя, даже не развязывая, сразу, как почуяла за входной дверью знакомый аромат, мигом окунувший меня в детство, в бабушкину квартиру с соседями, в тот же день отдала Алиске, позвонила и договорилась, чтобы она приехала и забрала. Алиска тоже вспомнила деревенские яблочки, но почему-то не сопоставила одно с другим.

Она еще звонила мне, благодарила, потом снова позвонила сообщить, что ей тоже кто-то притащил под дверь точно такой же мешок яблок, она их уже стала раздавать по соседям… Она не уточнила, по каким соседям, и я не переспросила. А теперь она и на звонки не отвечает, и, говорят, дверь не открывает, когда кто-то из наших приходит. Я понимаю, что это с непривычки и странно, и страшно… Очень страшно…

Потом я передам ей и Сусанну Ивановну, и дядю Гришу с тетей Валей, и Лену с Лениным, пока они еще не смогли стать моими полноправными соседями, не материализовались окончательно. Мне Алиска откроет, а там – дело техники. Так принято у нашей родни: держать нежить, чтобы живым близким не причинили вреда, и передавать нечисть дальше другим в обмен на свое спокойствие. Алиска еще не поняла, что дядька Афанасий, про которого бабушка никогда не рассказывала, потому что нечего было, колдуном-то, по сути, никогда и не был. Хотелось, и скверный нрав подходил, да только взял себе не дар, а проклятие, а потом заигрался.

А потом бес дядьки Афанасия повздорил с другим бесом, сидящим в некой старухе, и проиграл ему, и, если бы не Алиска, которая сама себя предложила в качестве нового обиталища, сгинул бы в преисподнюю.

Возможно, бес дядьки Афанасия сможет победить подкидышей-соседей, чьи куклы у меня есть, и больше всего я хочу передать Алиске куклу бабушкиного племянника, ту неприятно анатомическую, детальную тряпичную куклу, которая куда-то немедленно исчезла из якобы яблочного ящика. Исчезла, когда я уже придумала, как ее уничтожить, как его уничтожить. Из-за этой тщательности и внимательности к деталям избавление от куклы казалось мне почти убийством, но я готова пойти на это.

Яблочный ящик был хотя и не сильно надежным, но все же достаточным способом мало-мальски удерживать соседей в узде. Я подсыпаю на крышку соль и мак – тот самый дикорос, собранный на деревенском поле три года назад, сыплю регулярно – и не могу найти материальные причины их такого же систематического исчезновения со временем.

Но бабушкин племянник – он пришел самым первым, вселился, вернулся, – называйте, как хочется, – этот сумел прорваться, кровный родственничек. Он роется в моих вещах, ищет деньги в тех местах в квартире, где обычно их прятала бабушка. Только я никогда не кладу ценности туда, куда могла бы положить на хранение она. Да и нет у меня ничего особенно дорогого, потому что самая большая