Гагарин - Лев Александрович Данилкин
Гагарин прекрасно знал, что можно и чего нельзя делать в случае приземления за границами СССР. Можно – показать выданный “конверт с обращением от имени Правительства СССР с просьбой помочь гражданину Советского Союза вернуться домой”{79}, на требование назвать свой адрес указать “Москва, космос”{16}. Нельзя – “называть место старта; сообщать данные, касающиеся носителя и других технических средств (можно рассказывать данные по оборудованию кабины в объеме, опубликованном в открытой печати); рассказывать о военных и гражданских руководителях; сообщать сведения об институтах, военных и гражданских учреждениях и т. д.; давать письменные объяснения устройства и выполнять какие-либо схемы корабля”{16}.
К счастью, ТДУ включилась и отработала планово.
Проблема в том, что, когда сорокасекундное торможение прекратилось, произошло “возмущение после воздействия тормозного импульса”{4} – и “закрутка” аппарата: корабль принялся вращаться вокруг своих осей, очень быстро. Гагарин чувствовал себя примерно так, как белье в стиральной машине, работающей в режиме “отжим”, – и наблюдал, как Земля проскакивает у него в иллюминаторе. Чтобы объяснить, на что похоже это кувыркание{32}, он придумал особый термин: “Получился «кардибалет»: голова-ноги, голова-ноги с очень большой скоростью вращения. Все кружилось. То вижу Африку (над Африкой произошло это), то горизонт, то небо. Только успевал закрываться от Солнца, чтобы свет не падал в глаза. Я поставил ноги к иллюминатору, но не закрывал шторки. Мне было интересно самому, что происходит”{24}.
Это вращение продолжалось долго, десять минут, которые были физически очень неприятны для Гагарина и, похоже, испугали его: он не просто крутился – но понимал, что, очевидно, команда на разделение частей корабля – спускаемого аппарата от приборно-агрегатного отсека – не прошла, автоматика – не сработала.
Так он и доложил – тормознуть тормознуло, а разделения – нет.
Близким знакомым он якобы конфиденциально рассказывал, что оказался “на волосок от гибели” – и даже сообщил Земле о нештатной ситуации{32}; однако судя по его подробному докладу, Гагарин не счел нужным паниковать и отбил ключом “ВН” – все нормально{24}. Это свидетельствует о его изрядном хладнокровии – поскольку он знал, что это признак сбоя, который может запустить цепочку событий, ведущую к катастрофе.
На его счастье, не разъединившиеся кабели между приборным отсеком и спускаемым аппаратом все же сгорели в плотных слоях атмосферы.
Вопрос о задержке с разделением и кручении аппарата по осям при спуске – считать ее штатной или нет – разбирался после полета детальнее прочих. Теоретически, “«механизм» разделения отсеков был задублирован трижды (!), и если одна часть не срабатывала, то была другая, дублирующая, а потом и третья”{12}.
Но Гагарин то ли не знал об этом “запасе прочности”, то ли был слишком возбужден – словом, он ждал, и ждал, и ждал – когда же части разделятся, а сам он мало того что кувыркался, так еще и находился “в центре огромного костра”{101}.
После торможения “Восток” вошел в атмосферу, и обшивка корабля загорелась. Так и должно было быть – однако “представьте мое состояние, когда я увидел раскаленный металл, который, как из вагранки, тек тонкой струей по стеклу иллюминатора, я слышал потрескивание кабины. Признаюсь, было не до улыбок”{100}.
Наконец в 10:35 – на эти самые 10 минут позже, чем предполагалось – разделение произошло.
Невесомость исчезла, а потом стала расти перегрузка. “Это один из самых важных для космонавтов момент, и сопровождался он чувством радости, что наконец-то космонавт пошел на реальный процесс приземления. Радость уступает место боли, которая растет вместе с перегрузкой”{4}.
Итак, еще раз: он падает в шаре, он видит, что он в центре костра – плазменного облака с температурой 8–10 тысяч градусов, он слышит жуткий треск сгорающей обшивки и не слышит Землю, связи нет, все дрожит – “корабль как будто несется по гигантским ухабам”{4}, при этом крутится вокруг обеих осей, перегрузки растут – и достигают, наконец, 10 g. В какой-то момент вся эта комбинация умотала его – и, похоже, он теряет сознание. “Был такой момент, примерно секунды две-три, когда у меня начали «расплываться» показания на приборах. В глазах стало немного сереть. Снова поднатужился, поднапрягся. Это помогло, все как бы стало на свое место. Этот пик перегрузки был непродолжительным. Затем начался спад перегрузок. Они падали плавно, но более быстро, чем они нарастали”{24}.
“Мой самый худший момент?” Его <Гагарина> правая рука выстреливает вверх. “Первая минута, – рука падает вниз, – и вход в плотные слои атмосферы. – Он постукивает по столу пальцем. – Но «худший» – слово относительное. Ни одного «плохого» момента не было. Все работало, все было организовано должным образом, ничего не ломалось. По существу, это была прогулка”{88}.
* * *
И вот тут загорелась табличка “Приготовиться к катапультированию!”.
Крышка люка отстрелилась – и Гагарин вылетел на кресле в атмосферу.
Глава 9
Майор
Если в последних минутах полета было нечто величественно-люциферическое: низвержение ангела, обожженного звездным огнем, то после приземления жанр происходящего вдруг резко сменился. Космос был пространством тотальной неизвестности – после входа же в атмосферу Гагарин очутился не просто на планете Земля и даже не просто в СССР, а – надо же, как будто Бог ему ладонь подставил – под Саратовом, в хорошо знакомой местности; то есть вот он летел-летел себе от Африки на северо-восток, долетел до России, еле-еле, совсем уже по инерции, спланировал над Волгой – и плюхнулся на другой стороне, совсем рядом с восточным, соответственно, – летел-то с запада – берегом. На Google Картах можете посмотреть, насколько близко от обрыва к реке; и все, что происходило с ним дальше, было вот именно что приземленным, в хорошем смысле.
История про то, как он в своем скафандре напугал старушку, судя по всему, была его коронным анекдотом, “цыганочкой с выходом”; многие припоминают, как Гагарин “весело, в свойственной ему юмористической манере рассказывал о приземлении”{4}. На самом деле не так уж все было и весело; называя вещи своими именами, он приземлился едва живой, чуть не задохнувшийся. И на первой своей фотографии – причем сделанной даже
