Гагарин - Лев Александрович Данилкин

– Кажись, она рваная, – сказали похитители, но деревенское их лукавство не сработало – хмурый капитан молча бросил лодку в машину и уехал, не попрощавшись…”{24}.

В Энгельсе, куда Гагарина доставил очередной летательный аппарат, к космонавту сразу приклеилась огромная толпа. Он получил свой первый букет – флору в пожарном порядке понадрали прямо из цветочных горшков; телеграмму от Хрущева (попавшую в Книгу рекордов Гиннесса как самую дорогую в мире – крайне многословную); выпил не то два стакана виноградного сока из баночки{45}, не то бутылку лимонада{8}; съел яблоко; дал официальные показания про свои “три первых абсолютных мировых космических рекорда” (“рекорд продолжительности полета (108 минут), рекорд высоты полета (327,7 километра) и рекорд максимального груза, поднятого на эту высоту (4725 килограммов”){5}, доложил по телефону о выполнении задания главкому “Вершинину, Малиновскому, Брежневу и Хрущеву – именно в такой последовательности”{44}.

Хрущев, надо отдать ему должное, сразу почуял главное: “Своим подвигом вы сделали себя бессмертным человеком”{47}.

Несмотря на гагаринское заверение – “Вы правильно сказали, Никита Сергеевич, я чувствовал себя в космическом корабле хорошо, как дома”{47} – свидетели отметили, что в Энгельсе выглядел он неважно: “Видно было по глазам, что он прошел очень серьезные испытания. <…> Улыбка довольно часто появлялась на его лице, но было ясно, что он внутренне волновался”{46}; “Чувствовалось, что перегрузки для него не прошли даром: лицо у него было желтоватого цвета”; “какое-то серое, со щетиной”; “Гагарин старался держаться молодцом, но чувствовал он себя не очень хорошо. Его подташнивало, и он постоянно утирался платочком”; “Очень удивленный и смущенный таким количеством народа, он постоянно потирал голову, приглаживая волосы”; “Порой смотрел прямо перед собой и как будто ничего не видел”{8}; “выглядел сильно переутомленным”{53}; “Голос был усталый. На минуту откинулся в кресле, закрыв глаза. Потом встрепенулся и сказал: – А вот Луну так и не удалось посмотреть. Но это не беда, посмотрю в следующий раз…”{24}. Врач Волович – который расщедрился и подарил Гагарину свой полярный меховой шлемофон; аксессуар через пару дней будет запечатлен на одной из самых “иконических” фотографий Гагарина – позже подтвердил, что космический полет вызвал у того огромную психическую нагрузку: “Жалоб было немного – на сильную потливость и небольшое чувство усталости” (“Полежать бы сейчас, отдохнуть. Ни есть, ни пить совсем не хочется”){52}. Поразительно, что первый медосмотр удалось осуществить лишь через несколько часов после полета – в самолете Энгельс – Куйбышев.

Давление было “словно и в космос не летал” (“– А может, и правда не летал?”{52}, зловеще пошутил Гагарин, словно предчувствуя купание в океане не только человеческого обожания, но и недоверия) – но по дороге пульс космонавта несколько раз учащался. К самолету в Энгельсе им пришлось прорываться чуть ли не с боем; чтобы просто разглядеть Гагарина в “человеческом море”{16}, фотограф вынужден был забираться на столб; потом это море опрокинуло заграждения аэродрома и хлынуло на пассажирскую стоянку{42}.

В Куйбышеве космонавта встретили Каманин и Титов, а затем прилетел и Королев. Когда, после трогательных объятий, речь зашла о намерении Гагарина отразить в отчете о 108 минутах наличие чрезвычайной ситуации, Королев якобы дал понять, что не советует ему предавать это гласности – потому как “это нанесет огромный ущерб великому делу освоения космоса, в которое вожди поверили далеко не сразу, а лишь после титанических усилий сотен тысяч участников работ. Так как навсегда подорвет доверие партии и правительства к нашей космонавтике. И, прежде всего, к нам, создателям космической техники. Иными словами – в нашу с тобой, Юра, способность ее осваивать во славу Отечества”. Получив твердое обещание “любой ценой докопаться до причины возникшей в твоем полете неполадки и о принятых мерах доложить лично”, Гагарин успокоился – и остановился на формулировке: “Полет прошел нормально, техника работала отлично”{11}.

“Карантин” продолжался всего пару суток. За это время Гагарина вдоль и поперек исследовали медики, он много играл в бильярд[32], раз-другой примерял сшитый на заказ за несколько часов парадный мундир пошива местного военного ателье, прокатился на катере по Волге с заездом на остров, где – опровергнув мнения об утрате после полета физической формы – продемонстрировал на турнике исполнение “солнышка”{61} и поучаствовал в пикнике, который сложно назвать импровизированным (отдыхающие привезли с собой “…пакет с бутербродами, ящик с минералкой и две-три бутылки водки”{60}). “На обратном пути Гагарину предложили управлять катером, смеялись, что катер – не ракета, а Волга – не космос”{60}.

Проветрив голову, Гагарин принялся репетировать: Каманин изображал Хрущева, Гагарин тараторил рапорт – сначала излишне поспешно, но затем ему удалось найти баланс ритма, громкости и тембра. Возможно, успеху поспособствовали не только природный талант и режиссер, но и реквизит – потому что в числе прочих бонусов Гагарину удалось обзавестись новой майорской шинелью – некоего Анатолия Васильевича Кириллова{63}, который заказал ее индпошив еще в марте, но при попытке получить готовую продукцию в ателье выяснил, что оплаченное им обмундирование реквизировано в пользу первого космонавта СССР – уже отбывшего в Москву, на торжественную встречу.

Глава 10

Приданое

Евангелие часто используют в качестве подкидной доски, на которую ложатся карты гагаринской биографии; палехские искусники, намалевавшие в 1980-е годы серию в высшей степени китчевых лаковых икон с Гагариным, очень точно, повторимся, выразили “народные” представления о подлинном статусе Гагарина, смысле его жизненного пути и важности “двенадцатого апреля” для формирования новой коллективной идентичности.

Въезд Гагарина в Москву 14 апреля 1961 года – не менее важный эпизод для этого нарратива, чем известный сюжет “Вход Господень в Иерусалим” для Евангелия. Как и в мифе-первоисточнике, то был миг наивысшего триумфа – официальное признание миссии; волна обрушившегося на Гагарина социального успеха в этот день стала для него самой высокой в его жизни.

Государство продемонстрировало массам человека, при жизни узревшего космический рай, – и одновременно способность социалистического строя воскрешать своих лазарей, отправленных в бездонную тьму космоса. Каким бы воинствующим атеистом ни был Хрущев[33], возможно, интуитивно он чувствовал сакральные обертоны события – и распорядился декорировать сцену соответствующим образом. Гагарину был предоставлен лучший из имеющихся “белых ослов” – светлый кабриолет ЗИЛ–11B (многие думают, что это “чайка”, однако это – НЕ “чайка”), увитый – в России вечно не оказывается под рукой порядочной пальмовой ветви – гирляндами цветов.

День начался с того, что дикторы по радио, подпустив в голоса колокольно-торжественных нот, провозглашали: “Сегодня третий день космической эры!” 14-го же апреля достигли пика экзальтации газеты, которые тоже избегали называть дату обычным порядком; первые полосы представляют собой настоящий музей, в котором собраны самые экстравагантные образцы аллилуйной литературы:

Здравствуй, Юрий Гагарин, космонавт дерзновенный!

Честь и слава тебе в этот день торжества!

С возвращеньем из космоса,