Шторм Шарпа - Бернард Корнуэлл

— Заслугу в этом ты, несомненно, приписываешь Господу, — ехидно заметил Шарп.

— Скорее тому, сэр, что французская кавалерия потеряла всех своих хороших лошадей в России, а у пополнения нет ни скорости, ни выносливости, чтобы тягаться с нами.

Сержант потянул поводья, уступая дорогу, и Шарп последовал его примеру, пропуская фермерскую повозку. В телеге сидели четверо работников с лопатами. Один из них пожелал им bonjour, а остальные весело ухмыльнулись двум британским всадникам.

— Они вполне дружелюбны, сэр, — заметил Уильямс, когда они продолжили путь.

— Потому что мы платим за всю еду и фураж, которые у них берем. Они жалуются, что их собственная армия никогда им не платила.

— Значит, Священное Писание право, сэр. Всегда поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.

— Только если ты не пехотинец, сержант. Тогда правило иное. Прикончи ублюдков прежде, чем они успеют насыпать порох на полку.

Сержант Уильямс встретил это замечание оскорбленным молчанием. Они поднимались на длинный холм, и когда достигли гребня, Шарп остановился, чтобы насладиться видом. Зрелище было величественным: омытый дождем холмистый пейзаж с густыми лесами и полями под паром, уходящий к Атлантике, которая казалась на удивление близкой. Ему почудилось, что он даже чувствует запах моря, принесенный свежим влажным ветром.

— Теперь уже совсем близко, сэр, — сказал Уильямс и пришпорил коня.

Как только они спустились с возвышенности, дороги превратились в сплошное грязное месиво, а дождь все лил, хлеща с яростью, подгоняемой ветром. Лошади с трудом пробивались вперед еще час, минуя маленькие деревушки и пересекая вздувшиеся ручьи, пока наконец Уильямс не привел Шарпа в городок Сен-Жан-де-Люз.

Городок был действительно небольшим, но, безусловно, самым крупным из тех, что Шарп видел во Франции до сих пор. Улицы были узкими и заполненными людьми, переходящими из лавки в лавку. Никаких признаков враждебности он не заметил. Несколько человек поспешно отводили взгляды, но большинство с откровенным любопытством разглядывали двух всадников. На перекрестке им пришлось задержаться, пропуская торжественную процессию во главе со священником. Священник нес поднос, на котором Шарп разглядел чашу и дароносицу, а за ним следовали два служки, один из которых нес серебряный крест. Шарп заметил, как наблюдавшие за процессией мужчины снимали шляпы, а женщины склоняли головы. Он снял свой потрепанный кивер в вежливом подражании. Этот жест вызвал хмурый взгляд сержанта Уильямса, который оставил свой вычурный шлем на голове.

— Папистские суеверия, сэр, — укоризненно произнес он.

— Просто вежливость, сержант, — отрывисто бросил Шарп, надевая кивер.

Он знал, что священник несет вино и хлеб, чтобы причастить умирающего. Для Шарпа этот ритуал ничего не значил, но настойчивое требование Веллингтона, чтобы оккупационная армия ничем не оскорбляла французское гражданское население, вызывало у него уважение. Он пришпорил кобылу, пробираясь сквозь редеющую толпу, но снова был остановлен чередой огромных фур, некоторые из которых тащили волы. Большие повозки были нагружены боеприпасами, и все двигались на север. Он подозревал, что это последние припасы, доставленные из Испании, ибо отныне британские грузовые суда могли швартоваться в Сен-Жан-де-Люз, чтобы утолить бесконечный голод британской армии по ядрам, пороху, картечи, шрапнели и мушкетным патронам.

И сколько еще, гадал он, продлится война? Французы еще не были побеждены, и армейские слухи утверждали, что маршал Сульт, противостоящий наступлению Веллингтона, получил значительные подкрепления, что, в свою очередь, предвещало впереди суровые бои, но Шарп полагал, что французы ничего не смогут противопоставить натиску Веллингтона. Месяц? Два месяца? А что потом? Он страшился предстоящего мира, ибо что он мог предпринять, чтобы содержать себя и жену привыкшую жить на широкую ногу? Он умел строить людей, умел рассыпать цепи застрельщиков, умел превращать вражеские линии в кровавые руины и, как он все больше осознавал, умел чувствовать слабость врага и безжалостно ее использовать. Его навыки были кровавыми навыками войны, и, хотя он признавал, что цель войны заключается в том, чтобы добиться мира, он боялся, что ему самому этот мир принесет лишь разорение.

— Что вы будете делать, когда закончится война, сержант? — спросил он Уильямса, когда показалась гавань Сен-Жан-де-Люз.

— Вернусь на отцовскую ферму, сэр, если на то будет воля Господа милосердного.

Шарп лишь хмыкнул в ответ. Он вглядывался в лица прохожих, надеясь увидеть светлые волосы Джейн, но не находил ее, и теперь смотрел на внутреннюю гавань, заполненную кораблями. Мужчины разгружали рыбу, женщины торговались о цене. За внутренней гаванью находилась другая, большая гавань, где доминировал стоящий на якоре линейный корабль под белым кормовым флагом. Его ряды пушечных портов были закрыты, но этот вид вернул мысли Шарпа на девять лет назад, к плаванию на борту «Пуссели», благодаря которому он оказался в кровавой бойне Трафальгара, и это, в свою очередь, воскресило мучительную память о леди Грейс. Была ли она той единственной женщиной, которую он любил по-настоящему? У него затуманилось в глазах, пока Уильямс вел его на север по улице, ограниченной слева пляжем, о который разбивались волны Бискайского залива, а справа массивными домами, претендующими на звание приморских дворцов.

— Почти приехали, сэр, — сказал Уильямс.

Сержант завел его в переулок, идущий вдоль огромного выкрашенного в желтый цвет особняка, затем свернул на конюшенный двор, где к ним подбежали люди, чтобы принять лошадей. Шарп неуклюже спешился и слегка пошатнулся на булыжной мостовой. Он ждал, что Уильямс проведет его в огромный особняк, но сержант лишь указал на дверь:

— Осмелюсь сказать, вы можете воспользоваться черным ходом, сэр, там вам скажут, куда идти.

— Спасибо, что доставили меня сюда, сержант.

— Это мой долг, сэр, — ответил Уильямс с явным облегчением от того, что избавился от ответственности, после чего повел свою покрытую грязью лошадь к конюшням.

Шарп, промокший до нитки и изнывающий от проведенных часов в седле, толкнул крепкую дверь и вошел в благословенное тепло большой кухни. В комнате царил полумрак, освещаемый лишь небольшим открытым огнем в огромном очаге и потрескивающими свечами на широком столе.

— А вы кто такой? — требовательно спросила женщина на английском с легким акцентом, заставив Шарпа от неожиданности отступить назад.

— Майор Шарп, — ответил он из открытого дверного проема.

— Ах! Тот самый гость к ужину! — В голосе ее звучало удивление, возможно по той причине, что его мундир был таким истрепанным, а дождь и грязь долгого пути не улучшили его вида. Шарп, страдая от боли в мышцах после долгой езды в седле, прихрамывая, направился к пылающему огню