Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

А в самом Таганроге и вокруг стояли два полка германского ландвера, несколько эскадронов баварской кавалерии и… остатки вюртембергских улан. А также малость артиллерии и несколько самолетов, летавших с поля недалеко от нас.

За пару дней в пригороде мы несколько раз выбирались в Таганрог, при каждой встрече с патрулями убеждаясь, что у нас на руках безукоризненно сделанные документы.

Но как же меня колбасило! Не от риска провала, а от вида серой формы и рогатых касок немцев! Да еще винтовки те же самые — «маузеры-98»! Накрепко впечатанный архетип, от карикатурного изображения в «Мальчише-Кибальчише» до жутковатого в «Иди и смотри» — так выглядит враг! Причем они оказались тут внаглую, нахрапом — даже по Брестскому миру зона оккупации ограничивалась Екатеринославской губернией, из которой Ростов и Таганрог уже лет шестьдесят как передали в Область Войска Донского. «А мы не знали», ага, как же. Очень хорошо росточки будущего Рейха заметны, если знать, куда смотреть…

В Таганроге мы нашли нескольких старых товарищей из Гуляй-Поля и Новоспасовки, даже сумели провести нечто вроде собрания под видом пикника в Елизаветинском саду, сильно испоганенном недостроенным заводом по выпуску аэропланов. Заодно посмотрели, как вокруг ангаров суетились немцы из авиаотряда.

Порешили при первой же возможности нелегально возвращаться в район, взбодрить уже имеющиеся малые боевые группы и создавать новые, заниматься саботажем, сбором и сохранением оружия, конфискацией ценностей, а также совершать акты возмездия.

Первыми уезжали Голик и Задов — по отдельности, но оба на поездах, с комфортом. На прощание я обнял обоих:

— Смотрите, чтобы наши вас ненароком под откос не пустили!

Проводили, помахали и вместе с Лютым пошли в рыбацкую мазанку.

По улицам шатались немецкие офицеры, мелькали пикельхельмы, в серых полевых чехлах и без, сверкающие лаком, фуражки и где-то вдали мелькнула одинокая австрийская каскетка. Дамы и барышни «из общества» строили немцам глазки, господа вежливо приподнимали шляпы — все лучше, чем большевики, успевшие отметиться в городе террором.

Ночью нас растолкал хозяин:

— Хлопцы, там сосед с ночного лова вернулся…

— Вот радость-то… — пробурчал я, пытаясь продрать глаза и понять, какого хрена из-за такой новости потребовалось нас будить.

— Так корабли валом идут из Ейска, буксиры баржи тянут! Тральщики, транспорты!

— И что? — сонный туман в голове не давал врубиться.

— Красные идут! Кораблей пятьдесят! Это ж сколько народу, дивизия, не меньше!

— Точно дивизия?.

— Точно! Баржи-болиндеры, каждая человек по восемьсот вмещает!

— Хто боиться, тому в очах двоиться, — зевнул Лютый. — Бреше вин.

— А если нет, Сидор? — я наконец сел на топчане, спустив босые ноги на земляной пол. — Ярик говорил, что красные как раз в Ейск отступили. Что, если решили обратно вернутся?

— Так у ных из нимцямы мыр, щоб им обом повылазило.

— С Россией мир, с Россией! А эти — Кубано-Черноморская республика, они мир не подписывали!

Понемногу я расчухал — если это действительно красные, а кроме них вроде быть некому, то они наверняка высадятся где-нибудь в округе, если не в самом городе. По нашим прикидкам у немцев в Таганроге и вокруг наберется тысячи три, не больше, но это войско качеством куда выше. Так что светит серьезный такой замес, попадать в который обывателем крайне некстати, обе стороны могут грохнуть ненароком в ходе боев или последующей зачистки победителями.

И куды крестьянину податься?

Союз пролетариата и беднейшего крестьянства

Июнь 1918, Тверская губерния

Вот кого Паша Малаханов совсем не ожидал увидеть в родной деревне Коломно — так это своего старшего брата Максима, давным-давно осевшего в Питере.

Он-то больше всех порадовался Пашке, младшему в семье, а вот средние братья Агафон и Семен встретили «москвича» довольно холодно. Еще бы, сколько лет носа не казал, а тут здрасьте-пожалуйста. Не добавил радушия и сразу заявленный Пашей отказ работать — дескать, у меня деньги есть, готов поделиться, а пахать ни-ни.

Жены братьев поклонились, как принято в деревнях, и занялись по хозяйству, а племянникам дела и того меньше. Лето же, кто постарше — работает, кто помладше — у них лес, речка да озеро, тоже занятий хватает.

Выглядел Максим странновато, Пашка долго его разглядывал, а потом сообразил, что одежда брата слишком разнородна. Штучные, на заказ шитые брюки отличной шерсти — и вытертый пиджак, который не каждый ночлежник наденет. Крепкие сапоги — но без обязательных калош. Даже вытянутый, но пустой карман жилета намекал, что из него не столь давно исчезла тяжеленькая луковица часов.

Сам Пашка мог появиться сущим франтом, даже в лаковых штиблетах, клифте с отливом и при серебряной цепке поперек живота, только он еще не сошел с ума, чтобы дразнить своим видом красногвардейские патрули, новые власти и просто кучу завистливого народа. А в пиджачках, рубахах навыпуск, сапогах и картузах ходила половина мастеровых Москвы и еще половина крестьян под Москвой. Ну, еще штаны в полоску, что сразу видно было, что парень свой, в доску.

Средние братья косились, так что поговорить старший и младший устроились в трактире — деревня стояла на некогда оживленном Новгородском тракте, государевой дороге из Москвы в Питер. Но уже давно все грузы возили по чугунке, а по тракту ездили только местные, изредка останавливаясь отдохнуть в придорожном кабаке.

— Ну, давай, брат, за свиданьице! — Максим поднял стопочку водки.

Половой дотащил обильный заказ Павла, на что брат посмотрел настороженно:

— Деньги-то есть?

— Не боись, бабок хватит.

— Где ж ты так разжился?

Паша вовсе не собирался раскрывать все карты и приврал:

— В ресторане служил, официантом.

— Халдеем, значит, — погрустнел брат.

Паша пропустил подначку мимо ушей — обижаться не на что, сам баки вкручивал.

— А хоть бы и халдеем, что с того?

— Я-то думал, ты вслед за мной, в пролетарии, в металлисты пойдешь…

В металлисты Паша подался с самого начала, но платили у Гужона мало, а новые дружки научили широко гулять, вот и закончилась его рабочая жизнь, а началась рисковая и лихая.

— А какой смысл? Ты вот пошел, слесарь не из последних, а в деревне у братьев подъедаешься.

Максим вскинулся:

— И ничего не подъедаюсь! По хозяйству помогаю, слесарю на сторону!

— А чего же не в Питере?

Брата аж