Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев
Я чуть было не подорвался сразу бежать в Кремль, но меня успели остановить и выдать пропуска. Вот с ними мы и вошли под своды Троицкой башни.
Я Ленина видел!
Июль 1918, Москва
На латышей у караульной будки я даже не обратил внимания — ну солдаты и солдаты, сунули им свои пропуска, отметились, получили внутренние и прошли. А вот внутри, стоило мне повернуть голову направо, сердце екнуло: я же здесь десятки раз бывал — и на форумах разных, и на съездах, да в конце концов, просто на спектаклях и концертах!
Но вместо пятнадцатиметровых стекол Кремлевского дворца, в которых отражался Арсенал и соборы, глаз уперся в сероватый массив Кремлевских казарм. Даже грязный и вонючий Охотный Ряд на месте претенциозной Манежной площади, даже побитое артиллерией трехэтажное здание с вывеской «Белье Яковлева» на месте Госдумы не вызвали такой острой ностальгии.
Вереница древних орудий вдоль стены казарм заканчивалась Царь-Пушкой на углу, зеркаля такую же выставку у Арсенала. Оба здания, даже если не считать заметной покоцанности от снарядов и пуль прошлогодних боев, выглядели неухоженными. Ну в самом деле, у нас тут мировая революция, а не ремонт царских построек!
Но Лютый снова разинул рот и жадно рассматривал пушки, купола, стайки автомобилей у подъездов Сенатского дворца — вот хрен бы он когда все это увидел, если бы не революция. Ну я и оставил его бродить по Кремлю, уговорившись о месте встречи, а сам ломанулся во ВЦИК, искать «товарищей из ЦК».
Даже не будь у меня направления от Артема, я бы все равно ломанулся посмотреть на людей, вписанных в историю — Ленина, Спиридонову, Бухарина, Свердлова, даже Троцкого, в конце-то концов — интересно же!
Из подъездов со страшно деловитым видом почти что выбегали люди, зажав портфели под мышкой, плюхались в авто и уносились сквозь Никольские ворота в клубах пыли и бензинового смрада. Им на смену привозили таких же, движуха не затихала ни на секунду.
На первом этаже я предъявил всю пачку документов строгой барышне в пенсне, она переписала фамилию в журнал учета и выдала мне еще один пропуск, в секретариат. На удивление, второй этаж после суматохи на улице оказался почти необитаем, только пару раз вдали мелькнули и тут же пропали люди. Даже громадная золоченая рама блистала отсутствием императора — портрет вырезали, оставив по краям волокна холста.
Я побрел вдоль длиннющего коридора, отсчитывая номера — табличками или надписями за три месяца ВЦИК не обзавелся, а спросить некого. Решил дергать тяжелые двери одну за одной и за первой же попал в широкую приемную с высокими окнами. Из нее влево-вправо вели еще две двери, каждую фланкировал тяжелый письменный стол с зеленым сукном, телефонными аппаратами и всей канцелярской атрибутикой, но за ними и вообще в комнате никого не было. Я взялся за ручку левой двери и тут же сзади раздалось:
— Гражданин, вы куда?
На меня строго воззрился крупный человек, его уставшее лицо украшал шнобель такого эпического размера и героического вида, что мог принадлежать только армянину.
Я молча протянул записки Артема и Сталина, он их просмотрел и с легким акцентом спросил:
— Вы с юга, товарищ Махно?
— Из Приазовья.
— Вы эсер?
— Нет.
— С партией большевиков сотрудничаете?
— А как же, еще с каторги, — в дополнение я рассказал о кичкасском бое, о стрелочнике Липском и других известных мне коммунистах.
А еще — кратко о наших коммунах, профсоюзах, Советах, вооружении народа и так далее. Видимо, его все удовлетворило, он снял трубку, перекинулся парой слов, а затем сказал «Товарищ Сверлов вас примет» и… распахнул передо мной правую дверь.
Сказать, что я обомлел — ничего не сказать. Все мои документы по сути клочки бумаги, отпечатанные на машинке, заверенные нечеткими штемпелями (Моня Нахамкес такие бы вырезал за полдня) и подписями, которые подделать на раз-два. Ни бланков с водяными знаками, ни каких-либо степеней защиты, ни перекрестной проверки — ни-че-го. Вот прямо приходите, гости дорогие, берите что хотите! И ладно бы это в ноябре 1917, когда никто еще ничего толком не понимал, но прошло больше полугода! К тому же, на днях в Питере убили Володарского — просто подошли к нему на улице и ухлопали.
Потом грохнут Урицкого, потом будут стрелять в Ленина, и только тогда до большевиков дойдет, что за ними идет охота, но в ответ они не придумают ничего лучшего, чем объявить «Красный террор» и начать гвоздить по площадям…
В реальность меня вернул вкусный запах кожи от обретавшихся на вешалке куртки и картуза, а также подтолкнувший вперед секретарь.
Он передал записки Сталина и Артема, а я разглядывал хозяина кабинета: невысок, худощав, резкие черты лица, копна жестких волос, пенсне, френч, сорочка с галстуком. На столе — идеальный порядок. Если не считать нескольких затушенных папирос в пепельнице, все аккуратно разложено и расставлено по своим местам. Кажется, это может быть симптомом какого-то психического расстройства, но где я и где психология?
Из образа ботана выбивался только неожиданно мощный голос Свердлова, настоящий бас:
— Товарищ Махно, чем вы занимались в Приазовье?
Тут уж я довольно подробно рассказал о Совете, о земельном комитете, о создании и работе коммун, о съездах. Как мы собирали оружие, как организовали отряды, как обучали людей, как воевали с гайдамаками, австрийцами, немцами и гетманской вартой.
Ну и как мы вынужденно отступили.
И чем больше я рассказывал, тем больше понимал идиому «глаза вылезли на лоб».
— Но позвольте, что вы такое говорите! Крестьяне приазовских губерний в большинстве своем кулаки и за Центральную Раду!
— Вы считаете их кулаками по имуществу. Да, в Центральной России чтобы нажить столько же добра, надо гнобить односельчан. У нас же плодородный чернозем и теплый климат, хозяйства гораздо богаче. Многие из тех, кого здесь посчитали бы
