Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев
Не доходя до нас шагов десяти, высокий вдруг притормозил спутника рукой, наклонил голову набок, прищурился и уставился на меня, словно вспоминая, где раньше видел.
Мне тоже его лицо показалось знакомым, но рассматривать его в упор я не стал, а боковым зрением много не увидишь.
— Корынец? — высокий подошел поближе. — Мокрушник, из Бутырки? Два стрельщика, да?
— Розга! — ахнул я, признав незнакомца.
— Точно, — протянул он крепкую ладонь. — Пашка я, если по имени, а это брат мой, Максим. А с тобой кто?
— Это Сидор, это Ярослав.
— Кореша?
— Бери выше, боевые друзья-товарищи.
— Какими судьбами?
— Воевали с немцами на Украине, да вышибли нас.
— Ночевать есть где?
— Есть, — улыбнулся я.
— Куда сейчас?
— Считай, что на дело. К эсерам идем.
— Ого, стрельба будет? — при этих словах Розги Максим недовольно дернул плечом.
— Тяжелый разговор предстоит, не знаю, как повернется. Надеюсь, все-таки до стрельбы не дойдет. Айда с нами, а?
— А пошли, — Розга сверкнул зубами и потащил за собой не слишком обрадованного таким поворотм брата.
За Староколпакским или Колпачным, вечно их путал, открылся Морозовский садик, а за ним, в Трехсвятительском — кучки народу у ворот особняка. Поддевки и кожанки, пиджаки и рубахи, тельняшки и галстуки, сапоги и босоножки, и вообще все, что носили по губерниям, собралось здесь. Каждый делегат, избранный от левых эсеров на Съезд Советов, спешил добраться сюда, в ЦК партии, узнать последние новости, решения и получить инструкции.
Подъезжали и отъезжали всадники, автомобили, пролетки, трепыхался над воротами лозунг «Да здравствует мировая революция» — тут, а не в Кремле бился пульс крестьянской России. Оглядел еще раз особняк, и снова засосало под ложечкой: голову тут могут свернуть и не спросят, как звали, у доброй трети оружие напоказ. Может, ну их нафиг, социалистов этих, что я им, доктор?
— То эсеры? — присмотрелся к бурлению Гашек. — За кого всихни крестьяне?
— Ну да, они же крестьянская партия, а крестьян в стране большинство.
— А чому тоди у эсерив на зъизди меншисть? — включился Лютый.
— Марксисты издавна любят жульничать при выборах, — пустился я в объяснения, заглушая собственную тревогу.
Большевикам очень не понравилось, что в Учредительном собрании им досталась только четверть голосов, и при выборах на съезд они ввели непропорциональную систему: в городах один делегат шел от двадцати, что ли, тысяч человек, а на селе — от впятеро большего числа избирателей. Так что при равных выборах большевики мгновенно улетали в меньшинство, а тон задавали бы вот эти самые левые эсеры. Тем более после введения большевиками продотрядов и комитетов бедноты, которыми пытались заменить слишком «непослушные» советы.
Ну в самом же деле, истинно научной и всесильной теорией владели только большевики, а все прочие — дураки безмозглые, ничего не понимающие, и потому должны беспрекословно слушаться большевиков, чтобы вышел хоть какой-нибудь толк! А уж большевики всегда знали, какое решение безошибочное! Но поди, объясни это тупому крестьянству, которое всегда себе на уме. Не тот народец большевикам достался, ой, не тот…
— Навидались мы тех продотрядов, — угрюмо кивнул Максим, — больше не хотим.
Да уж, вокруг особняка все резкие как понос. Те, что вокруг мельтешат — тоже, и с каждой минутой моя затея казалась все более безумной. В самом деле, уговаривать террористов отказаться от теракта? Но уж коли приперся, попытаться должен — «однопартийная система у нас в стране сложилась исторически» как раз в результате орудийной пальбы по этому зданию. Шанс предотвратить хоть и маленький, но есть, и не валить же назад под недоуменными взглядами товарищей?
Вздохнул, как тот Иван-царевич, а делать-то нечего, и перешел к делу:
— Так, видите балкон?
Группа поддержки дружно агакнула.
— Там у них ЦК, мы с Лютым туда. А вы гуляйте под балконом, на верхней площадке сада. Если все совсем худо, выпрыгнем, и тогда все вместе даем деру вниз.
— А якщо скрутять?
— Не боись, обойдется. Ну, пошли.
Внутри, несмотря на распахнутые окна и гуляющий сквознячок, в нос бил тяжелый дух множества людей — смесь запахов пота, табака, ружейной смазки, кожи, нестираной одежды и местами перегара. Курили прямо тут, сизый дымок вился вверх, к лепнине потолков, говорили, создавая ровный гул по всему громадному этажу, где собралось как бы не две сотни человек. Рабочие, крестьяне, барышни с горящими глазами, интеллигенты в пенсне, солдаты, краса и гордость революции — матросы, студенты и черт знает кто еще.
С некоторым трудом пробились в приемную и уперлись в стену посетителей вокруг секретаря за необъятным столом. Попытка влезть успехом не увенчалась, и тогда Лютый просто начал по одному приподнимать и отставлять в сторону собравшихся, а на общее возмущение я выдал известное заклинание:
— Нам только спросить!
Через несколько секунд мы узнали, в каком кабинете искать адресата Бурцева, и, мило улыбаясь направо и налево, удалились. Еще два наводящих вопроса в коридоре, и вот мы у цели.
— Разрешите? — постучал я в дверь.
За столом в кабинете сидела дама лет сорока пяти с правильными чертами лица, разве что подбородок слишком квадратный:
— Вы по какому вопросу?
— Мы от товарища Бурцева, он телефонировал, — я протянул записку.
— А, землякы, здоровенки булы, — неожиданно выдала она на украинском.
— Земляки?
— Вы ж из Катерынославщыны?
— Так, з Гуляй-Поля…
— А я з Олександривкы, Бахмутського уезду.
— Бувалы у ваших краях, колы Юзивку вид козакив захыщалы.
— Це добре, я Биценко, сидайте, — она показала на два кресла у стола и протянула руку за нашими бумагами.
Минут пять она вчитывалась, переспрашивала, искала общих знакомых, а потом подняла голову:
— Товарищ Корабельников!
Сзади скрипнуло, мы рефлекторно повернули головы: с незамеченного за дверью кожаного дивана воздвигся матрос. Рослый, здоровый, в бушлате, черные волосы стрижены почти под ноль — а я-то еще удивлялся, что Биценко нашу легенду проверяет въедливо, а вот охраны у нее нет.
— Попросите вот этих товарищей зайти, — она черкнула три фамилии на листочке и отдала матросу.
Появились вызванные — двое в хороших костюмах, один, низенький и щуплый, в кожанке. Для большего авторитету на портупее болталась
