Метаморфозы - Борис Акунин

— Генерал Массена заявил мне об этом со всей уверенностью. Австрийцы стремятся соединиться с русскими, которые наступают из Италии. Французы попытаются разбить тех и других поочередно. Столкновение произойдет на линии Цюрих — Локарно, намного западнее. В Берне мы будем в безопасности.

— Благодарю. Это всё, что я желал узнать. Увидимся в Берне, господа, — сказал на это Фелленберг и вышел, не оставшись участвовать в обсуждении эвакуации.

В гостиной он кивнул жене, и та тоже стала прощаться с подругами.

— Хофвилю ничто не угрожает, — сказал Филипп-Эммануил, когда они спускались с крыльца. — Можно приступать к работе. Детали обсудим в дороге.

2

В отличие от пары Песталоцци, у Фелленбергов вожжи всегда держал муж. И экипаж у них был не чета скромной приютской wagonette — отличное ландо с откидывающимся кожаным верхом. Две крепкие лошади весело постукивали копытами по Бернской дороге, проложенной по долинам, между горных склонов. Путь был неблизкий, двадцать лье, но Филипп-Эммануил рассчитывал прибыть на место еще засветло, дав упряжке час-другой отдохнуть на середине маршрута, в городке Лангнай.

У Фелленберга было правило: не терять попусту ни минуты, ибо жизнь коротка, а успеть нужно многое. Поэтому свое время он использовал экономно. Поездку из кантона Люцерн в кантон Берн запланировал употребить не только для перемещения в пространстве, но и для важной надобы, даже двух надоб. В первой половине, до остановки, Фелленберг намеревался придать своей новой философии упорядоченную форму, а во второй — обсудить практические выводы, вытекающие из теоретического базиса.

Поэтому, едва выкатив за ворота монастыря, молодой человек, недавно еще такой малословный, принялся размышлять вслух. Маргарета внимала сосредоточенно, с видимым удовольствием. Больше всего на свете она любила слушать, как муж о чем-то рассуждает или что-то рассказывает. Надо сказать, что и Филипп-Эммануил очень любил, когда на его молчаливую подругу находили нечастые приступы разговорчивости. Все, знавшие Маргарету, поразились бы, если б им довелось услышать, как беззаботно она может стрекотать о всякой всячине. Самый верный признак счастливого союза — когда супруги обожают друг друга слушать.

На мосту через реку Ройс монолог, едва начавшись, прервался. Там выстроилась очередь из повозок, покидавших обреченный город. Формулировать непростые мысли среди гама и сутолоки Филипп-Эммануил не захотел. Тогда, воспользовавшись паузой, Маргарета пересказала мужу содержание недавней дискуссии о доброте, уме и твердости.

— И с кем же вы согласны? — с интересом спросил муж. — С мадам Песталоцци, с Доротеей Лагарп или с Пьереттой?

— Ни с кем. Я слушала их и думала, что каждое из этих прекрасных качеств в отрыве от двух остальных бесплодно. Даже если в ком-то соединены два достоинства, этого тоже недостаточно. Человек добрый и умный, но мягкий характером не доведет дело до конца, устрашившись препятствий. Человек добрый и твердый, но неумный наломает дров. Человек твердый и умный, но недобрый скорее всего окажется на службе у Дьявола, потому что тот щедр на награды. А еще я думала, что знаю лишь одного мужчину, обладающего и умом, и добротой, и твердостью.

Она прижалась щекой к его плечу (они сидели на передней скамейке вместе). Фелленберг польщенно улыбнулся.

— Ежели я действительно таков, то единственно потому, что вы в меня верите.

Коляска переехала через узкое место, кони разогнались, и он вновь заговорил о существенном.

— Я окончательно утвердился в идее, которую вчерне изложил вам третьего дня. Теперь хочу пройтись по всей логической цепочке, чтобы проверить крепость ее звеньев.

Маргарета кивнула и всё время, пока Филипп-Эммануил говорил — а его речь растянулась на добрых два часа — не произнесла ни слова, хотя иногда он надолго умолкал, что-то додумывая или подвергая ревизии. В руках госпожи Фелленберг появились маленький Notizbuch и свинцовый карандашик. По вечерам она записывала всё важное из случившегося или сказанного за день. Из-за неровной дороги грифель прыгал по бумаге, и Маргарета немного волновалась, что потом не сумеет разобрать каракули.

— Начну с Лагарпа. О Штапфере что говорить? Он подобен лодке с прямым парусом, которая способна плыть только при попутном ветре. Песталоцци, а в еще большей степени его мудрая жена очень хороши, но они зависимы от чужой воли и чужих денег, лишены возможности беспрепятственно осуществлять свои идеи на практике. Да и не всё в концепции Песталоцци меня устраивает, слишком уж розовы там облака, а человеческая натура, даже детская, источает не только запах роз, там попахивает и навозом… Да нет, что говорить о Песталоцци! — перебил сам себя Фелленберг. — Ежели он сумеет испробовать свою теорию, мы проверим, чья доктрина работает лучше. Но Лагарп, Лагарп… Ведь точно так же всегда рассуждал и я. Что человеческая жизнь — это школа, а в школе главное — учителя, поэтому наипервейшая задача общества состоит в том, чтобы обзавестись знающими, добросовестными педагогами, сиречь хорошими правителями. Пусть они установят в лицее-государстве правильные порядки, разработают мудрую учебную программу, и народ будет переходить из класса в класс, делаясь всё лучше и лучше. Эта логика казалась мне неоспоримой, я подчинял ей все свои планы и поступки. Но практика не подтвердила сего концепта. Я имел горестную возможность убедиться в этом, когда наблюдал кровавые ужасы революционного Парижа. Отнеся сии зверства к излишествам невоздержанной галльской натуры, я вознадеялся, что у нас, умеренных и рассудительных швейцарцев, всё будет иначе. И в самом деле наш Лагарп несравненно милосердней Робеспьера и нравственней Барраса. Но ведь люди, обычные люди и у нас после революции сделались не лучше, а хуже! Все озлобились, озверели, убивают друг друга, не соблюдают законов. Нравы упали, повсюду властвуют не справедливость, а сила, не сострадание, а жестокость! Лагарпа это не страшит, он математик, для него благо миллиона людей всегда будет стоить дороже, чем несчастье десяти тысяч людей. Он готов платить эту цену. В его школе-государстве непослушных секут розгами, бьют указкой по пальцам, ибо, говорит он, в обществе много испорченных субъектов, которых не исправишь. Дайте срок, говорит Лагарп, и правильное общественное устройство переделает граждан. Демократическое управление вылечит все недуги. А я прихожу к выводу, что нет, не вылечит! Просто на смену тирании аристократов придет тирания денежных мешков, а она еще подлее, ибо построена на лжи, на одурачивании толпы, на использовании ее низменных страстей! Я понял главное. Роковая ошибка считать, что люди плохи из-за плохого общества. Что исправится общество — исправятся и люди. Нет! Первопричина не в обществе, а