У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
Об этих отвергнутых богах вспоминали только раз в году, во время праздников, установленных старинным календарём. И тогда, сопровождая празднества положенными возлияниями, римляне забывали на время разных изид и астарт и возвращались к алтарям Сатурна, защитника посевов, и его жены Опы, Флоры, древней Акки Ларенции, ещё более старой Анны Перенны и бесчисленных Фортун. Последних было особенно много: Вириле, Мулиебре, Редуче, Эквестрис, Пубблика и Примигения, которую так почитал Сулла, что возвёл в её честь огромный величественный храм на холме в Пренесте.
Среди всего этого множества богов и богинь Фортуна Эквестрис была, конечно, не самой популярной. Изображённая в центре большого терракотового барельефа на фронтоне храма, богиня-целительница грустно взирала на небольшую пустую площадь внизу и задавалась вопросом: неужели все римляне так прекрасно себя чувствуют, что больше не нуждаются в её заботах?
Патриций прошёл к подиуму. Местный служитель только что получил хорошую мзду и подсчитывал, сколько ему удастся накопить, сдавая тайным любовникам сацеллум[47] в качестве укрытия от посторонних глаз. Увидев Аврелия, он непристойно ухмыльнулся, взвешивая в руке грязно заработанные монеты.
Метелла Примилла стояла возле ковчега для подношений по обету. Она медленно опустила паллу с головы, открыв детское лицо, на котором выделялись серые, устремлённые вниз глаза. Внешне Примилла мало походила на угрюмую верховную жрицу. Патриций оценил её взглядом знатока: невысокий рост лишь подчёркивал сиракузские черты, что передались ей от матери, — точёные бёдра, гибкую спину и весьма пышную грудь.
Но все дары, которыми наградили её Грации, Примилла использовала так плохо, что между ней и Квинцией даже возникло некое семейное сходство. Некрасивость тётушки как бы мешала проявлению женственности у племянницы.
Наблюдатель менее придирчивый, чем патриций, и в самом деле мог бы простить шаркающую походку и мешковатую тунику, но ему трудно было бы не заметить два больших витка скрученных кос, которые так нелепо торчали на голове девушки, что она становилась похожа на забавную собачонку с огромными ушами.
— Аве, Метелла Примилла! — приветствовал её сенатор.
— Вот мы… я хотела… то есть… аве!
— Чем могу услужить тебе, Примилла?
— Я… ты… тётушка… Прошу тебя, она не должна знать, что мы виделись! — взмолилась девушка в сильнейшем волнении. — Я захотела видеть тебя, потому что, потому что…
Понадобится всё утро, чтобы выжать из неё несколько слов, подумал Аврелий, одерживая нетерпение. Тем более стоило использовать эту встречу, чтобы узнать что-либо о наследнике.
— Знаешь ли что-нибудь об отношениях Катулла и твоей сестры? — сразу же перешёл к делу Аврелий.
— Не было никакой измены! Этот паршивый пёс — авгур, как он смеет обвинять Метеллу Изаврик в любовной связи с рабом! — вскипела девушка, настолько возмущённая, что даже перестала заикаться. — Но кто станет защищать честь одинокой и беспомощной женщины? Мы, сироты, лёгкая добыча для любого злоумышленника, готового растоптать наше доброе имя! Мои сестра и мать умерли от стыда!
Честь, репутация, доброе имя — именно это, похоже, особенно волновало Примиллу, больше, чем мучительный конец молодой женщины и ребёнка, обречённого ещё до рождения, заключил Аврелий, разочаровавшись.
— Выходит, твоя тётушка, единственная из всей семьи оставшаяся в живых, отложила вступление в Коллегию весталок только ради того, чтобы самой воспитать тебя. И надеялась, видимо, что ты последуешь её примеру. А ты, чтобы не становится весталкой, обратилась к Порцию Коммиану… Кстати, что ты о нём скажешь? — поинтересовался Аврелий.
— Ты говоришь о Порции Коммиане? Да, в общем, он… вот… он… он мой опекун! — пролепетала Примилла и так разволновалась, что даже запуталась в своей палле.
— Это мне известно. Я только что с ним познакомился, — проговорил сенатор, поддержав девушку и стараясь собрать все остатки терпения, чтобы освободить край её одежды, зацепившийся за реликварий.
Он ещё не успел этого сделать, как Примилла отпрянула к стене, чтобы избежать греховного контакта с мужчиной, и один из витков волос на её голове наткнулся на крючок мраморной доски, установленной неким Албукином в благодарность богине здоровья за то, что она вылечила его от ушной боли.
Аврелий дважды или трижды глубоко вздохнул, чтобы сохранить спокойствие. Эта девушка — просто катастрофа какая-то, рядом с ней рискуешь стать истериком.
— А ты почему вдруг отказалась служить богине? — спросил он, стараясь придать голосу ровный тон.
«Коллегия весталок была бы лучшим местом для неё, — подумал про себя Аврелий, — надёжное укрытие, вдали от противоположного пола, общение с которым там затруднено из-за предельного целомудрия и строгого воспитания. Не говоря уже о том, что должность верховной жрицы позволила бы ей скрыть за традиционным головным убором из белой шерсти эту жуткую причёску…»
— Я не чувствовала себя созданной для такой жизни, — уже более уверенно ответила Примилла. — Я — последний потомок семьи, которая дала Риму столько консулов и сенаторов, и мой долг не дать исчезнуть столь благородному роду. Я должна его продолжить. Мне нужна твоя помощь, сенатор!
— Если хочешь зачать наследника, то я в твоём распоряжении, Примилла, — не удержался Аврелий, чтобы не пошутить. — Более того, можем начать прямо сейчас.
Девушка покраснела, как раскалённая жаровня, и рванулась в сторону, словно коснулась горящей головёшки. Прошло некоторое время, прежде чем она обрела дар речи, искоса поглядывая на непочтительного сенатора, давая ему тем самым понять, что она не из тех женщин, с которыми можно шутить подобным образом.
— Мне нужен супруг, достойный рода Метеллов, вот кого я ищу, сенатор! Мой опекун даже не пытается найти мне жениха, а тётушка тем более. Поэтому я должна сама отыскать себе мужа, пока ещё не поздно, — пролепетала она, запинаясь. — У меня достойное имя и чистейшая репутация, поэтому я могу претендовать на брак с аристократом: разумеется, я никогда не снизойду… не выйду замуж за человека не из моего сословия!
Сенатор немного подумал. Прошло немало лет с тех пор, как Квинция вошла в Коллегию весталок, и всё это время её племянница жила, словно арестантка, на Палатинском холме, не проявляя никакого намерения выйти замуж. Отчего же вдруг возникла такая спешка съесть лепёшку из пшеничной муки перед алтарём Юпитера?
— Примилла, у тебя не такое приданое, чтобы привлечь родовитого патриция, —
