У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

— Нет никакого сомнения: вечером в праздник сатурналий его узнали трое!

— В тот момент, когда он сбрасывал Катулла с храма Лысой Венеры? — с сомнением поинтересовался сенатор. Всем были известны большие амбиции смазливого юноши, которым нисколько не соответствовали его таланты. Но убить едва знакомого человека значило бы погубить всю свою карьеру…

— Причём здесь Катулл? — удивилась Помпония. — В тот вечер видели, как Силий выходил из комнаты Мессалины! Но это пустяки. Похоже, той же ночью она встречалась ещё и с комиком Мнестром. Представляете — выскользнула из императорской постели, чтобы увидеться с ним!

Аврелий и Сервилий с разочарованием взглянули друг на друга и глубоко вздохнули.

— Это Флавия Джемина узнала про их любовную связь. Помните, конечно, Джемину? Та самая дрянь, которая посмела явиться на мой праздник в Байях[49] в точно такой же диадеме, какая была на мне! — продолжала Помпония, опустошая блюдо с моллюсками. — Вам надобно знать, что один из рабов, прислуживающих зятю её дочери, был продан недавно императорскому вольноотпущеннику Нарциссу и потому находился во дворце как раз в тот злополучный вечер…

Аврелий решил поудобнее улечься на подушках, чтобы переждать, пока Помпония наговорится всласть, Матрона и в самом деле умолкла только после того, как съела целое блюдо устриц, две порции супа и четыре перемены разных рыбных блюд, и всё это время болтала не переставая, поскольку богатый опыт позволял ей, сообщая малейшие подробности чужих дел, ничего не перепутать.

По счастью, гарум, которым Ортензий приправил морского леща, оказался довольно острым, и как только подруга ненадолго умолкла от его пряного жара, Аврелий тотчас перевёл разговор на свадьбу Примиллы.

— Предоставь всё мне! Я и без приданого найду ей мужа! — с восторгом пообещала она. — Посмотрим, может быть, это будет Курий Несторий. После того, как он похоронил четырёх жён, все признали его невезучим. Или же Гай Тигелий. Ему восемьдесят лет, но он ещё достаточно бодр, чтобы ходить в бордель в переулке Пьоппо, если, конечно, бывает там не только для того, чтобы порисоваться… Нет, лучше эдил[50] Понций. Вдовец, семеро детей мал мала меньше… Кормилицы больше двух дней не выдерживают, последняя даже согласилась, чтобы её продали служанкой в термы, — продолжала развивать тему неутомимая матрона, диктуя прилежному Кастору список возможных кандидатов в мужья.

Видя, что она занята, сенатор хотел уже было выйти из комнаты, как вдруг Помпония окликнула его:

— Чуть не забыла, Аврелий! Ты, должно быть, сильно замутил воду в этом болоте, который называется дом Катуллов, потому что сегодня Корнелия Пульхра остановила меня на Квиринальском холме, когда я отправилась проверить, как идет перестройка моего дома. После трёх разводов она вернулась к отцу, так что мы с ней теперь соседи!

— Перестройка? — Аврелий побледнел, но понадеялся, что неправильно понял. — Как? Разве речь шла не только о том, чтобы покрасить стены?

— Конечно, дорогой, — ласково произнесла Помпония, явно желая успокоить его. — Но раз уж у меня под рукой оказались каменщики, я решила воспользоваться этим и расширить немного летнюю столовую и привести в порядок ванные комнаты, это уже давно следовало сделать… Кальдарий[51] получится изумительный, весь в чёрном мраморе, ванна утоплена в полу, а соседнюю комнату — для массажа — украсит мозаика с синими звёздами.

— Что ты говорила о Корнелии? — сенатор вернул её у нужной теме.

— После стольких лет, когда она не удостаивала меня даже взглядом, сегодня вовсю старалась завести разговор. Ясно же, что подобная любезность всего лишь предлог, чтобы заговорить о тебе. И действительно, после нескольких вымученных комплиментов выяснилось, что она хочет поговорить с тобой лично. И ждёт тебя завтра на своей загородной вилле на виа Фламиния.

— Как только не стыдно этой женщине указывать тебе, словно ты раб! — возмутился Сервилий. — Я надеюсь, ты не станешь повиноваться?

Аврелий заколебался, взвешивая на весах с одной стороны свою патрицианскую гордость, а с другой — известность Корнелии как одной из самых прекрасных женщин Рима. Нужно ли обижаться на это приглашение? Сам Эпикур предостерегал своих последователей против чрезмерного самомнения, оправдал себя сенатор, найдя отличный предлог для того, чтобы чаша весов перевесила в сторону Корнелии.

— Чтобы допросить важного свидетеля, я готов пожертвовать самолюбием, В произнёс он с самым героическим видом, а секретарь, пока он раздумывал, рисовал в воздухе плавные линий! изображавшие фигуру Корнелии, и улыбкой одобрил решение господина.

— Кстати, как идёт расследование? Что у тебя нового, Кастор? Мне кажется, ты не очень-то занят делом, — с подозрением поинтересовался хозяин, видя, что его рабыни вернулись усталые и помятые, словно участвовали в какой-то вакханалии.

— У меня новость, которая потянет на пару ауреусов, — с ликованием сообщил слуга.

— Отчего же молчишь? Чего ждёшь?

— Как чего? Золота! — воскликнул Кастор, опуская в карман вознаграждение. — Дело вот в чем: инсула, где жил Тиберий, принадлежит Катуллам!

Аврелий обрадовался. Такая новость могла оказаться очень важной: Кастор и в самом деле оправдывал те деньги, которые регулярно требовал у хозяина.

— Я завёл знакомство также с неким Фацетом, который двадцать лет тому назад обыскивал раба и нашёл при нём доказательство супружеской измены Секунды. Речь идёт о смелой затее, хозяин. Потому что Катуллы не обрадуются, если увидят твоего поверенного в логове врага. Тем не менее я рассчитываю вскоре вывести его на чистую воду с помощью нашей служанки Иберины. По моему совету девушка притворилась, будто потеряла сознание в его присутствии. Этот дурень захотел помочь ей и принялся раздевать, и когда добрался до нагрудной повязки, глаза у него уже вылезали из орбит, а руки дрожали так, что он даже не мог развязать её.

Сенатор кивком одобрил затею и приказал выдать хорошую награду служанке, которая так самоотверженно помогала расследованию.

Кастор глубоко раскланялся и исчез прежде, чем Аврелий успел спросить его про женщину из Мацеллума, о которой никто ничего не знал.

X

Небольшой караван, покинув стены домуса, двигался не спеша. Впереди шли глашатаи, замыкали его слуги с факелами, и между ними покачивался паланкин, на плечах у чернокожих носильщиков.

Когда многие годы тому назад в Александрии эти восемь нубийцев попросили Аврелия купить их всех вместе, они ещё не знали, что в Риме бывает зима.

Выросшие на раскалённых плоскогорьях Африки, никогда не носившие почти никакой одежды, летом они чувствовали себя в Риме превосходно и считали, что им очень повезло: ещё бы — ведь они могли красоваться на улицах Города в своих роскошных шёлковых нарядах красного цвета, вызывая восхищение целой толпы зевак.

Они