У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

Замечание, возможно, и безжалостное, зато верное. Да, она молода и знатного происхождения, но у неё нет ни богатства, ни привлекательности. Кто решился бы явиться на званый пир под руку с этим переросшим щенком? Что касается доброй репутации, то молодая девушка, несомненно, преувеличивала её значение: в нынешнем Риме, где властвовали деньги и удовольствия, многие уже давно предпочитали преданной, добродетельной супруге пикантную женщину, умеющую нужным образом пробуждать благосклонность власть имущих.

— Стаций, ты, наверное, забываешь, что сейчас я — единственная живая родственница сына, которому Катулл оставил всё своё состояние, и поэтому мой будущий муж может потребовать наследство, — неожиданно выпалила девушка.

Выходит, несмотря на неопытность, молодая Изаврик была достаточно рассудительна, раз придумала такой славный план, который ни в коей мере не учитывал присутствия двух других сыновей авгура, законных и прекрасно здравствующих. И всё-таки она должна бы понимать, что беспомощной женщине практически невозможно забрать деньги у братьев Катуллов. Если ей и удалось бы поднять шумиху, то это лишь побудило бы Аппия и Мамерка откупиться от неё какой-нибудь небольшой суммой, чтобы она замолчала.

— Я не сват, но попробую поговорить с Помпонией о твоём возможном браке, — пообещал патриций. Он не сомневался, что от одной только перспективы устроить такую трудную свадьбу глаза матроны вспыхнут молнией, подобной той, что возникла во взгляде Ахилла при виде меча, предложенного Одиссеем, когда тот явился, чтобы изобличить его, одетого в женскую одежду, и отправить в Трою.

Вскоре сенатор распрощался с девушкой, вернувшейся к своим сторожам, чтобы не вызвать подозрений. Он прошёл по виа Форум и обогнул дворец Клавдия Цезаря, стараясь держаться от него подальше. Император не раз приглашал его к себе, желая видеть рядом в эти трудные времена, привлечь к управлению государством, но Аврелий всегда отказывался. Ему не хотелось смешиваться с придворными льстецами, которые прежде годами глумились над Клавдием, а теперь, когда тот стал властелином мира, униженно ползали перед его старым другом.

Не желая показываться на глаза германской страже императорского дворца, Аврелий решил пройти священной рощей, совершенно безлюдной в это время, чтобы быстрее оказаться у храма Диоскуров.

Минуту спустя он присел, чтобы поправить развязавшийся ремешок на обуви, а поднявшись, вдруг уловил в общем городском шуме что-то подозрительное. И это был даже не какой-то незнакомый звук, а скорее наоборот — внезапно наступившая тишина. Он понял: вдруг стихли чьи-то лёгкие шаги, которые сопровождали его от святилища Фортуны до рощи.

Даже не обернувшись, Аврелий бросился на землю и покатился по влажной листве.

Дротик пролетел над его головой, вонзился в ствол платана и, недолго потрепетав, замер, мрачно поблёскивая в лучах зимнего солнца.

Аврелий укрылся за кустарником, не сразу рискнув посмотреть в ту сторону, откуда прилетел дротик. Листва на деревьях оставалась недвижной, ничто нигде не шелохнулось. Кто бы ни был нападавший, он уже исчез, оставив только несколько едва заметных следов, терявшихся на лесной подстилке.

Тогда Аврелий выдернул дротик из ствола и, к своему огромному удивлению, вертя его в руках, прочитал вырезанные на нём слова: «Non semper Saturnalia erunt…» — «Не всегда будут праздноваться сатурналии…»

IX

Аврелий бегом вернулся домой, решив рассказать друзьям о том, что посчитал не столько покушением, сколько грозным предупреждением. Но при виде Сервилия, раскинувшегося на триклинии, единственной заботой которого было попасть оливковой косточкой в серебряный поднос, сенатор вдруг передумал.

Узнав о грозившей ему опасности, все станут настаивать на том, чтобы он выходил из дома только в сопровождении охраны. Но сенатор вовсе не желал стать рабом — перемещаться под строгим надзором. Поэтому промолчав из осторожности и здравого смысла, он улёгся на триклиний рядом с Сервилием в то время, как служанка поправляла ему подушки и снимала испачканные кальцеи[48], заменяя их мягкими домашними сандалиями.

— Пришёл ещё один иск, — сообщил Сервилий. — Помнишь коллегу, который постоянно напоминал тебе о возврате долга? Я присутствовал при том, как ты, в очередной раз услышав его просьбу, послал его в преисподнюю, использовав довольно вульгарное выражение, намекавшее на эротические практики, несовместимые с сенаторским достоинством. И всё же, спустя год, этот остряк решил обвинить тебя в склонении свободного римского гражданина к содомии.

— Пусть он только появится, Сервилий! — весело ответил патриций. — В любом случае я нисколько не удивлюсь. Это один из приятелей Аппия и Мамерка, а эти двое поклялись сделать мою жизнь невыносимой.

— Тебе не кажется странным, что семья Катулла так старается отстранить тебя от дела, которое обречено на провал? Если только не опасается, что, порывшись в их секретах, откопаешь что-то очень важное, возможно, даже преступление. Ничто не говорит нам, что Катулл бросился с холма сам. Может быть, один из сыновей подтолкнул его в надежде, что он ещё не передал своё завещание на хранение весталкам, — предположил Сервилий, который, постоянно общаясь с сенатором, теперь повсюду видел преступления.

— Да уберегут нас боги от подобного! Если убийца не оставил следов, совершенно невозможно раскрыть преступление! — заметил сенатор.

— Я знаю, кто это! — вдруг раздался взволнованный голос. Штора гостиной внезапно распахнулась, и появилась ликующая, разгорячённая и взволнованная Помпония.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Аврелий чуть не поперхнулся вином, а Сервилий при виде жены набрал было побольше воздуха, намереваясь возмутиться её долгим отсутствием, но так и остался с открытым ртом, подобно Ниобее, вскричавшей над телами убитых детей.

Музыкант, игравший на греческой двойной флейте, тоже замер с надутыми щеками, не рискуя дунуть в неё, и даже слуга, подававший еду, застыл с вытянутой поварёшкой в руке, подобно мечу у алебастровых статуэток Горация Коклеса, которые продавались на рынке на Септа Юлия за шесть ассов за штуку.

— Добро пожаловать, госпожа! — приветствовал её Кастор, входя в этот момент в триклиний со своими грациозными помощницами. — Могу я полюбоваться твоей новой шерстяной одеждой из Индии? И какая у тебя прекрасная причёска! Как чудесно уложены локоны на лбу! Да что ты стоишь? Располагайся поудобнее, выпей вина и расскажи нам всё!

— К счастью, в этом доме есть ты, Кастор! — проворчала матрона, усаживаясь на изготовленный на острове Родос табурет, пока секретарь заботливо снимал с неё плащ.

— Ну так что? — хором спросили Аврелий, и Сервилий, едва сдерживая нетерпение.

— Я уверена, что это был Силий, — торжественно провозгласила матрона.

— Силий? — Сенатор был поражён. Он мало знал об этом молодом красавце патриции, кроме того разве, что тот весьма рассчитывал на своё обаяние, чтобы заручиться симпатиями жён самых могущественных сенаторов ввиду будущего