Море-2 - Клара Фехер

Но сейчас жена все простила мужу. Она нашла каменщика, за семьдесят грамм золота привела в порядок спальню; колечко прабабушки превратилось в оконное стекло, письменный стол мужа был также починен.

Она взбудоражила весь дом. И швейцар, и уполномоченный по дому, и здешний начальник ПВО целыми днями в трогательном демократическом единении ждали случая, чтобы поприветствовать гордость всего дома - господина статс- секретаря.

Однако торжественная встреча не состоялась, так как Норберт Жилле прибыл в пять часов утра в кузове грузовой автомашины, а все добро, находившееся при нем, хранилось в мешке из-под муки. Мешок этот он взял на время у рассыльного городской управы в Дебрецене, причем тот дважды потребовал с него честное слово, что он вернет мешок. «Вы верните только, пожалуйста, господин, потому что иначе жена прибьет меня за него, это наш лучший мешок». Мешок он донес до своей квартиры на втором этаже на собственном статс-секретарском плече. Проснувшуюся от шума, но все еще полусонную супругу он приветствовал быстрым поцелуем. Он спросил, что нового, спросил примерно таким тоном, словно он ушел из дому только вчера под вечер. Он даже не удивился, застав свой кабинет в образцовом порядке, и, попросив приготовить ванну, лег спать.

Когда он проснулся около пяти часов вечера, жена сообщила, что его уже более часа ждет в кабинете крестник.

- Этот мошенник Эден? Хорошо. Пусть подождет.

- Он приходил и вчера и позавчера.

- Хорошо. Я сейчас оденусь.

Госпожа Жилле возвратилась в кабинет.

Ей очень хотелось узнать, что нужно Эдену от ее мужа. Насколько она знает этого сопляка, речь идет, видимо, о каком-нибудь свинстве. Какая-нибудь бабенка. Нужны деньги. Этому нилашисту? Будь что будет, но она не позволит, чтобы Норберт из-за него нажил себе неприятности.

Она достала бутылку абрикосовой палинки.

- Выпей, сынок. Крестный очень устал, придется подождать его немного.

- О, ничего, ничего, тетя Ида, я могу ждать сколько угодно.

- У тебя так много времени, сынок? - подозрительно спросила она.

-- За меня работают мои подчиненные, - с достоинством ответил Эден и отпил из рюмки.

- Ну, а что ты скажешь обо всех этих переменах, мальчик? - спросила тетка, поднося к губам рюмку. Она лишь пригубила рюмку с крепким и горьким, как полынь, напитком. При людях она позволяла себе выпить палинки не более наперстка.

- Именно с этим я и хотел вас поздравить. Быть статс-секретарем -это не мелочь. Дядя Норберт заслужил эту честь.

- Благодарю, благодарю... Но я говорю об общих изменениях...

- В нашей работе нет изменений, тетя Ида. Оперируем прохудившиеся желудки да воспаленные аппендиксы...

- У тебя нет никаких неприятностей?.. За прошлое тебя не беспокоят?

Эден решил предупредить неприятные вопросы.

- Прошла у вас боль в пояснице, тетя Ида?

Глаза тети Иды сверкнули.

- Ой, где там, родненький! Ты не посмотришь? Вот здесь, да, здесь... Видишь, встаю - болит, сажусь - болит... Вчера, когда я подняла с пола корзину, вот здесь словно оборвалось что-то.

Эден безропотно обследовал талию тети, видневшуюся сквозь кружевное белье, с усердием остукивал, нажимал, ощупывал больные места, порекомендовал ей теплые ванны, диету без мяса и покой. Тетя Ида благодарно засопела. Она всегда была счастлива, если могла поговорить о своих недугах, дважды счастлива, если могла поговорить о них подробно, трижды счастлива, когда ее выслушивал врач. А тут еще платить не надо. Когда Эден, наконец, остался с глазу на глаз со своим крестным отцом, когда были выпиты первые рюмки палинки, младший Жилле глубоко вздохнул.

- Да, снова проиграли войну...

Норберт Жилле повернулся к своему крестнику.

- Нет, только первый этап... Самое главное еще впереди.

Эден сделал вид, что не понял.

- Конец. Мы подписали перемирие.

- Эден, сынок, не забудь, что семья Жилле наживала свои богатства тем, что никогда не платила по векселям.

- Но ведь за такие вещи можно попасть в тюрьму, дядя Норберт.

- Можно, конечно, милый мой. Но ведь игра стоит свеч.

- Дядя Норберт, значит, это нужно понимать так?..

- Так, - сказал господин статс-секретарь Жилле и твердой военной поступью прошелся по длинной комнате, он остановился перед книжной полкой и начал рассеянно теребить учебник географии.

- Ты знаешь, что такое ежовая позиция, милый?

- Еще бы! Модный термин нынешней стратегии, такой же, как блицкриг или эластичный отрыв от противника.

- Не иронизируй по поводу святых вещей, - покраснев, сказал Норберт Жилле.

- Вы сердитесь, крестный?

- Да как же не сердиться, черт побери! Ты думаешь, что вместе с мундиром я снял с себя свою кожу? Что я позволю обливать грязью то, чему я посвятил всю свою жизнь?

Эден с распростертыми объятиями бросился к крестному; Норберт Жилле не ожидал такого порыва и старался избежать поцелуев этого толстого молодого человека.

- Я чувствовал, чувствовал, что ты не вступил в соглашение с этими...

- Не ори так, и стены имеют уши. А теперь расскажи, что с тобой.

Эден полез в открывшийся перед ним портсигар. Он учитывал, что крестный - все же статс-секретарь демократической партии; собственно, он, Эден, хотел о многом спросить у старика, когда шел сюда, а вместо этого сам рассказывает обо всем. И о неудавшемся похищении радия, и об избиении директора больницы. Он рассказал обо всем, только не известно, почему не упомянул о Паланкаи.

- А теперь я не знаю, что мне делать.

Норберт кивнул головой.

- Сейчас обсудим, что делать. Прежде всего ты должен иметь ясное представление о создавшейся политической обстановке. Противника нельзя недооценивать. Противник неумолим. Крестьянину нужна земля - и баста. И он отберет ее у господ.

Эден сделал нетерпеливое движение. Какое ему сейчас дело до того, что хотят крестьяне?

- Не возражай мне. Отберет. Конечно, отберет. Он ждал этого. А то, что сюда пришли русские войска, придает ему уверенность. Дает ему моральную и даже материальную поддержку.

- Как так материальную?

- А так... Ты же знаешь, что страна дошла до сумы. Разве тебе не известно, что вот уже несколько лет подряд, особенно в сорок четвертом году, в Германию угонялись табуны лошадей, целые стада скота...

- Ты говоришь так, словно стал большевиком...

- А ты трещишь, словно лишился рассудка. Или слушай, что говорят, или убирайся к черту.

- Извини, но меня беспокоит собственная судьба... И, кроме того, эту