Метаморфозы - Борис Акунин

Они сели. Учиться Ленучча была всегда готова.

— Перво-наперво усвой вот что: жизнь — это рыбалка. Сколько рыб ты наловишь и каких, зависит от тебя. Удочкой тебя наградила природа. — Джанетта показала пальцем на свои чресла. — А как закидывать леску да на какую наживку, это тебе голова подскажет. Ты умненькая, по глазам видно. Сообразишь.

— Рыбы это мужчины, да? — уточнила Ленучча. — Тогда этот урок я знаю, матушка мне говорила. Только она сравнила мужчин с лошадьми. Сказала, что главное — выбрать правильную.

Собеседница фыркнула:

— Ну и будешь всю жизнь ехать на одной и той же кляче. Нет, малышка, мужчины — как морская живность. Их надо ловить, жарить, есть и косточки выплевывать. А потом удить новых. Удастся выловить здоровенную спаду — хорошо, но сгодится и сóльяла, была бы сочной. Каракатица на вид страшна, зато вкусная. А будешь по-настоящему умна, станешь лакомиться одними красными омарами. Главное уясни: ты — не добыча, ты — рыболов. И надо прожить свою жизнь так, чтоб не жалко было помирать. Всем полакомилась, ничего не упустила. А греха не бойся. Его выдумали мужчины, чтобы превратить нашу сестру в корову. Так им удобней.

— Спасибо за наставление, синьорина, — вежливо поблагодарила Ленучча. — Мне нравится ваша концепция в ее постулатической части.

— Чего-чего? — удивилась куртизанка.

Объяснить девочка не успела. Заскрипел песок. По аллее, мелко переступая, пятился лакей в ливрее, светил назад фонарем. За ним тяжело переваливался тучный господин в широкой шляпе с красным пером. Плащ у него тоже был красный, прошитый золотыми нитями, и они посверкивали.

— Мой омар приплыл, — шепнула Джанетта, поднимаясь. — Пока, детка. Еще увидимся.

И звонко:

— Я заждалась тебя, мой сладкий! Вся горю!

Концепция жизни как рыбной ловли в сущности продуктивна, думала у себя Ленучча, тщательно моя над тазом испачканное тело. Только ловить, конечно, нужно не мужчин, а знания. И удочка — не эта обременительная часть физиологии, а рассудок. Кстати говоря Гипатия Александрийская (вот пример истинного счастья!) в перерывах между занятиями математикой и астрономией любила поудить рыбу, но не праздно, а предаваясь философским размышлениям.

Брезгливо выбросила окровавленную тряпку. Заодно вспомнила, как Гипатия отвадила ухаживавшего за нею мужчину. Ей тоже «повезло с мордашкой» и волосы у нее были «солнца лучам златотканным подобны», пока Гипатия их коротко не остригла. Ухажер докучал, докучал великой женщине своими комплиментами, мешал сосредоточиться на чтении, и scienziatа, отложив свиток, опустила руку под тунику, достала красную от месячных тряпку, да сунула кавалеру под нос. «Вот то, до чего ты добираешься, дурак», — сказал она назойливому кавалеру, и того как ветром сдуло.

Постучали в дверь. Девочка поспешно прикрыла ноги.

— Прошу, дорогой отче, — сказала она, и вошел падре Коданини, сердитый и решительный.

— Собирайтесь, дочь моя. Я не оставлю вас ночевать в этом гноилище, — объявил он. — Не могу объяснить, в чем дело, да вы и не поймете, вы слишком чисты, но здесь… здесь грязно! И она еще смеет толковать мне про обращение Магдалины, лицемерная, алчная тварь, — пробормотал он сам себе, весь кипя.

— Вы говорите про мать Эмилиану? — догадалась Ленучча. — А что если дело не в алчности? Вдруг она действительно считает, что миссия обители Марии Магдалины отвращать падших женщин от греха? Дело это требует терпения и постоянного общения с заблудшими душами. Если настоятельнице удастся спасти хотя бы одну, разве не оправдает это все усилия? Ведь сказано же: спасший одну душу спас весь мир.

Аббат поразился.

— Ты будто подслушала ее речи! Но самое поразительное, что и его высокопреосвященство поверил этим лукавым словесам и дал свое благословение, так что я ничего не могу поделать, лишь забрать тебя отсюда.

— Вы не сможете забрать меня из мира людей, отче, а он ведь тоже грязен и грешен, — возразила девочка. — Тот, кто не хочет испачкаться, просто должен следить за чистотой души и тела. Не тревожьтесь обо мне. Я буду жить в своей келье, предаваться чтению, размышлению и учению.

— Да чему, чему хорошему ты можешь научиться в вертепе?!

— Тому, чтобы жить в большом вертепе, именуемом миром, и не пачкаться. Но у меня к вам просьба, святой отец. Помогите мне сохранить чистоту. Вы настоятель соборного монастыря, вы можете это сделать.

Преподобный покачал головой.

— Ты слишком юна, чтобы стать монахиней. Но и когда ты достигнешь совершеннолетия, синьор Корнаро на такое ни за что не согласится. Против воли родителя, да еще такого, не пойдет ни одна обитель.

— Я не хочу становиться монахиней. Меня привлекает не молитва, а наука. И сегодня во время таинства Евхаристии, когда вино обратилось в Кровь Господню, а облатка в Его Тело, передо мной забрезжил луч света. Он разгорался всё ярче, а сейчас засиял во всю силу. Я должна уподобиться облатке. Ваш бенедиктинский орден посвящает мирян, решивших отдать жизнь Господу вне монастырских стен, в облаты. Я хочу стать облатой, дать все надлежащие обеты и прежде всего обет целомудрия. Благословите меня на это, помогите мне! Чтобы стать облатой, не требуется ни совершеннолетие, ни согласие родителя.

Отец Коданини заморгал.

— Господь с тобой, дитя мое! Это шаг необратимый! Это завет между твоей душой и Господом! Отступиться от него будет нельзя, а тебе всего одиннадцать лет!

— Вы знаете, что умом я не ребенок. И решение мое твердое. Прошу вас, проявите твердость и вы.

Поглядев девочке в глаза, настоятель устыдился.

— Ты права… Я малодушно испугался гнева синьора Корнаро.

— Мы сохраним мой обет в тайне. Отец ничего не узнает. Лишь когда соберется выдавать меня замуж, но это когда еще будет.

— Меня к тому времени скорее всего уже приберет Господь, — просветлел настоятель. — Я стар, недужен, сколько мне осталось? А впрочем на всё воля Божья. Коли уж такое дитя не боится, мне слабодушествовать и подавно грех. Ночь проведи в молитвах, дочь моя. Завтра я пришлю за тобой монастырскую лодку.

2. Кровь смерти

До столицы Сиятельнейшей Республики монсиньор доплыл морем. Это было быстрее, приятнее, а главное чище. Ни пыли, ни чавкающих луж, ни брызг из-под колес.

Всякий мыслящий человек определяет свою стезю не тем, что он почитает за Главное Благо (в этом грустном и постыдном мире никакого Главного Блага нет, лишь всяческие мелкие преходящие блага), а тем, чтó или кого ты выбрал себе главным врагом. Смысл человеческой жизни, увы, не в сотворении добра, а в обережении от зла, и мало, очень мало кому удается избежать в этой оборонительной войне поражения.

Еще в ранней