У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— Не может быть, чтобы Квинция никогда не говорила тебе об этом.
— Тётушка всегда избегала этой темы. Говорят, что до трагедии она была живой и весёлой девушкой, любила музыку и театр. А потом сделалась угрюмой и замкнутой, какой я всегда её и знала.
Патриций нахмурился. Он не мог представить себе Квинцию в расцвете молодости, без горькой складки возле рта, без толстой шеи или головного убора весталки, который милосердно прикрывал уродливые черты её лица. Но ведь наверняка в пятнадцать лет она кокетливо посмеивалась, глядя исподтишка на молодых людей, и задавалась вопросом, за кого из них согласилась бы выйти замуж.
Но потом случился скандал, а за ним и смерть обоих её родителей. И с тех пор она только и делала, что строго соблюдала суровые правила гравитас, словно стыдясь перед всеми за свою племянницу и непреклонно требуя от доверенной её воспитанию девочки, чтобы та вела себя точно так же, как она сама.
Девочка не выдержала, и можно ли винить её? Но если его новые подозрения верны, то Примилла сможет наконец забыть все долгие годы, что провела в мрачном и печальном доме на Палатинском холме и спокойно зажить в своё удовольствие…
— Скажи-ка мне, Примилла, много ли у тебя украшений? — осторожно поинтересовался сенатор.
— Немного. Память о родителях, да и те не слишком дорогие, по правде говоря. Жемчужины и изумруды ушли много лет тому назад в уплату долгов…
— А нет ли среди твоих вещей небольшого радужного опала? — как бы между прочим спросил Аврелий.
— Нет, у меня никогда не было такого камня, — сразу же ответила Примилла, разочаровав сенатора. — А теперь оставь меня, прошу, мне нужно переодеться.
— Но ты же не уйдёшь просто так, — с недоумением произнёс патриций, преграждая ей дорогу к двери.
Девушка поколебалась мгновение. Пока Аврелий разговаривал с Кастором, у неё было время обдумать своё положение: она припомнила годы своего добровольного заточения, вынужденный отказ от хорошего брака — и всё из-за той, далёкой ошибки молодости. Потом, когда стало известно о завещании авгура, у неё родилась надежда, что деньги вместе с тем волшебным напитком, который купила у гадалки, откроют перед ней двери какой-нибудь знатной семьи.
Между тем накануне вечером в нескольких чашах вина она утопила и эту хрупкую надежду. Это была судьба, желавшая её погибели. Как у тех девушек в далёких приграничных сёлах, которых крали, чтобы потом продать.
Не по её воле, а по воле судьбы ей было отказано жить честной женщиной. Лучше поэтому приспособиться. Alea iacta est — жребий брошен: влиятельный покровитель всегда лучше, чем постыдное и бесполезное одиночество.
Когда сенатор приподнял за подбородок её лицо, она покраснела, как один из тех острых стручковых перцев, которые так часто используют на кухне, но не отстранилась.
«Было бы грешно прерывать так удачно начатую шутку», — подумал Аврелий, хороня последние остатки совести.
— Я… — печально пролепетала девушка с запоздалыми остатками стыда.
— Будем надеяться, что на этот раз ты всё запомнишь, — пожелал Аврелий, и невероятно, но она засмеялась в ответ. Это был негромкий и нервный смех, даже не лишённый некоторого завлекательного кокетства — так смеются девочки при виде подарка, ещё завёрнутого в шёлковую обёртку.
Примилла училась быстро, и такими темпами наверняка вскоре найдётся немало желающих надеть ей на палец обручальное кольцо, подумал Аврелий, заключая её в объятия.
XIX
На другой день около полудня патриций прохаживался взад и вперёд возле круглого храма Весты, где горел вечный огонь, от которого зависела судьба Города. Покровительница домашнего очага гречанка Гестия[78] одно время жила на Олимпе, не принимая участия в великих деяниях, которыми занимались другие боги, но потом торжествующий патриархат изгнал её со своей горы ради мужчины — Диониса.
Совсем по-другому к ней отнеслись в Городе. В храме возле Форума жрицы поддерживали огонь, чтобы он никогда не погас, иначе — и все в это верили! — Рим будет разрушен.
Но в эту минуту намерения Аврелия расходились с традицией религиозного почитания святынь: ему нужно было отважиться войти в храм и сообщить верховной жрице о своём открытии.
Все утверждают, и нередко совершенно искренне верят, будто хотят следовать правде, рассуждал патриций, но на самом деле люди ищут только одну правду — свою собственную, которую они согласны принять. Квинция наняла его для того, чтобы он нашёл не наследника, а молодого героя, который, по её мысли, должен восстановить доброе имя и честь семьи Метеллы Изаврик.
Итоги расследования сенатора уводили, однако, совсем в другую сторону, и если не понравятся верховной жрице, то, желая отомстить ему, она может предъявить всему миру кусок ткани — свидетельство богохульства. Если, конечно, уже не поделилась этой тайной с Помпонией и настолько поразила матрону, что та пожелала раньше времени покинуть его дом на Виминальском холме…
Ещё раз взглянув на небольшой круглый храм, Аврелий постучал в дверь.
В портик патриция впустила и проводила дальше Юнилла, которая встретила его на сей раз спокойно, без вражды и надменности. Более того, скорее могло даже показаться, будто между ними возникло некое тайное взаимопонимание. На этот раз её ноги были надёжно прикрыты, но девушка одарила гостя коварной улыбкой, словно зная, что он без труда вспомнит, что видел прежде.
— Наконец-то! — воскликнула верховная жрица в явном нетерпении, увидев, что он задержался во дворе. — Так ты нашёл его?
— Думаю, что нашёл, — подтвердил сенатор, и всё время, пока подробно излагал свои предположения, Квинция не произнесла ни слова.
— Девочка? И, по-твоему, это Метелла Примилла? — с презрением прошептала она наконец. — Этого не может быть!
В её голосе сквозило отнюдь не простое разочарование. Все долгие годы ожидания и ненависти верховная жрица была глубоко убеждена, что наследник, способный заявить о своих правах на имя и состояние Катулла, юноша. Она ни на минуту не допускала иного, столь же возможного поворота событий…
— Ты в самом деле не считаешь, что твоя невестка могла послать кого-то вслед за Марнией, которой приказали выбросить ребёнка на свалку, чтобы в последний момент спасти девочку и доверить какой-нибудь рабыне? — спросил сенатор.
— Нет, не могу такого исключить. Я понимаю, к чему ты клонишь, Публий Аврелий. Если дочь Секунды выжила, а Коммиана вскоре после этого родила мёртвого ребёнка, то могло появиться искушение подменить его живым. Такая волнующая и драматичная история хороша для театрального спектакля, но ведь нет ничего, совершенно ничего, что подтверждало бы её.
— Даже опал?
— Прекрасно помню этот камень. Секунда получила его в
