У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

— Она сама себя обвинила, написав письмо и назначив свидание любовнику. Секунда была маленькой надменной лицемеркой, никогда не смотревшей в глаза. Я уж не говорю про её двусмысленные и предосудительные манеры.

— Особенно если твоя предыдущая хозяйка, с которой у тебя сохранились тёплые отношения, помогала правильно истолковывать их…

— Мне нравилось служить Корнелии Пульхре, — призналась Деянира. — Мы были ровесницы, почти подруги. Она просила меня прочитать по звёздам, когда ждать того ребёнка, о котором так мечтала. Это наконец избавило бы её от неприятного замужества, ведь отец обещал, что, родив сына, она сможет вернуться домой…

Аврелий нисколько не удивился: временные браки и дети, рождённые в залог союза, полностью входили в традиционный древний обычай предков.

— Когда родился Мамерк, Корнелия ушла, оставив, как было принято, ребёнка у отца. Но часто навещала малыша. В эти моменты новая хозяйка, недовольная её присутствием, удалялась в свои комнаты, якобы из-за того, что это нарушает её покой. Тогда мы с Корнелией смеялись над её угрюмой скромностью, к нам нередко присоединялись слуги, которым тоже не нравилось высокомерие Секунды. Никто в доме не был к ней дружески расположен.

Выходит, Корнелия бывала в доме авгура и после развода, свободно сея подозрения, делая оскорбительные намёки в отношении беззащитной Секунды, которая из-за стеснительности или гордости не решалась восстать против такого положения вещей.

«Когда мягкость характера не имеет границ и попустительствует дурному влиянию, — подумал сенатор, она престаёт быть добродетелью и превращается в недостаток, за который порой приходится расплачиваться непомерной ценой».

Скромность Секунды, её спесь и неумение общаться с людьми лишили её симпатии домашних и рабов — настоящих членов семьи, с которыми римские женщины разделяли повседневную жизнь во время частых отлучек мужей, — так что, когда обнаружилось письмо, в её защиту не поднялся ни один взволнованный голос.

— Я не солгала отцу семейства, — продолжала Марния. — Я только сказала, что предполагаю, и больше ничего. Это он должен был рассудить, а не я, скромная служанка. Катулл дал мне свободу и немного денег при условии, что исчезну. Я спрятала родимое пятно и превратилась в Деяниру, астролога.

— А наследник действительно был уродлив? — взволнованно спросил Аврелий.

— Нет, но… — гадалка хотела было что-то сказать и запнулась.

— Говори же! — потребовал ответа сенатор, схватив её за руку.

— Я поклялась богам, что никогда не открою этого, — неуверенно произнесла она.

— Прошло столько времени с тех пор, как боги общались со смертными. Теперь они живут на Олимпе, им нет никакого дела до людей. А я, напротив, тут, во плоти и крови и не испытываю никакого благоволения к молчаливой свидетельнице, — с угрозой произнёс патриций.

— Новорождённый ребёнок… Это была девочка… — шёпотом произнесла наконец гадалка.

Аврелий потерял дар речи. Умозаключения, гипотезы, сопоставления фактов — всё оказалось бесполезно! Как он мог не подумать об этом раньше? В Риме детей бросали очень часто, особенно девочек, а подбирали их крайне редко и лишь для того, чтобы превратить в проституток.

Дочь Катулла могла находиться в каком-нибудь публичном доме, но даже если бы в силу невероятных фантазий Судьбы, столь частых в греческих комедиях, ей и удалось бы избежать подобного бесчестья, то, как наследнице по женской линии, было бы почти невозможно получить деньга отца. Искать её — всё равно что искать иголку в стоге сена, если только не поможет единственная примета, о которой говорила служанка…

— Девочка? — поразился Кастор.

— Да, и Марния сказала, что перед тем, как потерять сознание, мать успела надеть ей на руку браслет с небольшим опалом в надежде, что когда-нибудь он поможет узнать её.

— Та примета, о которой говорила верховная жрица! Не бог весть что такое, хозяин. Ты не представляешь, сколько подобных безделушек в Риме. Матроны почему-то особенно любят эти радужные камни — опалы.

— Но мы не матрону ищем! Это девушка. В Субуре. Определённого возраста и была брошенным ребёнком. Кастор, поспеши в инсулу и очаруй, как ты умеешь, Амальфузу, няньку из ткацкой мастерской. Мне нужно знать о ней всё!

— Сколько? — потребовал ответа вольноотпущенник.

— Не хочешь ли ты, чтобы я оплатил тебе привилегию обмануть красивую девушку, жадюга! — рассмеялся Аврелий, прекрасно понимая, что эта затея будет стоить ему как минимум одной из двух новых туник.

— Ладно, в таком случае буду считать, что получил разрешение на доступ к твоему гардеробу, — заключил александриец, направляясь к сундуку хозяина.

Аврелий, однако, нисколько не чувствовал себя удовлетворённым. Можно, конечно, устроить эту проверку, но, скорее всего, она не даст никакого результата.

Так нельзя вести расследование, решил он. В делах, которыми занимался прежде, он всегда следовал логике, одну за другой проверяя основные разумные гипотезы. На этот раз он действовал вслепую, подобно собаке, которая вдруг утратила нюх, но всё ещё упрямо пытается выследить зайца, отчаянно лая на каждый куст. И один из таких кустов находился даже в его собственном саду: Метелла Примилла, ближайшая родственница наследника, родившаяся вскоре после его исчезновения…

Надо бы поближе познакомиться с гостьей, подумал сенатор, но так, чтобы не испугать её. Он велит накрыть ужин для троих, сделав вид, будто ждёт Помпонию. Триклиний, сосновые ветки и мягкие подушки для девушки, которая уж точно в такой обстановке ещё никогда не ела. Потом музыка, флейты, слегка разбавленное вино — довольно банальный способ соблазнения, выстроенный, что называется, на скорую руку, без особой фантазии, как это сделал бы Порций Коммиан. Однако чтобы сыграть небольшую шутку с робкой девушкой, этого, наверное, вполне достаточно…

XVIII

Утром погода, казалось, сошла с ума. Серое покрывало туч плотно затянуло небо, из которого обрушивался на землю гигантский, словно целое море, водопад. Дождь изливался на домус на Виминальском холме с грохотом и каким-то жалобным стоном, словно путник, который просит убежища, а порывы холодного ветра так и рвались во все щели в комнате.

— Quam iuvat immites ventos audire cubantem et dominant tenero continuisse sinu… — Как чудесно слушать этот бушующий снаружи ветер, лёжа в постели и нежно прижимая к сердцу возлюбленную… — процитировал Аврелий своего любимого поэта Тибулла[77].

В этот момент Примилла открыла глаза и хорошенько протёрла их, прежде чем поняла, что это не сон.

— Стаций! Боги небесные, что ты делаешь в моей постели? — завопила она, прижимаясь к стене, словно лиса, окружённая стаей собак.

— Это моя постель, дорогая. Уже не помнишь? — спокойно ответил патриций, сделав вид, будто хочет ещё поспать. Девушка окинула испуганным взглядом незнакомые фрески на стене, лепнину на потолке, инкрустированное слоновой костью изголовье