Мария, королева Франции - Виктория Холт

Он, должно быть, кажется ей очень старым, он это понимает. Это неизбежно, ведь она так юна. Он представляет, как, должно быть, ей грустно было покидать двор своего брата и приезжать в чужую страну, к чужим людям. Но здесь она найдет лучшего друга, какой у нее когда-либо был, — своего мужа.

Было утешительно обнаружить, что он так добр. Будь она кроткой натуры, она была бы ему очень благодарна и могла бы одарить его некоторой нежной привязанностью. Но образ Чарльза не покидал ее. Она жаждала Чарльза; она была способна на сильную страсть, но только к Чарльзу. Этот добрый старик не знал, какие страдания он ей причиняет. Если он хотел быть к ней добр, он мог поступить лишь одним способом: оставить ее в покое, а затем, как можно скорее, умереть и сделать ее вдовой.

Но этого даже она, порой думавшая, что ей было бы легче сносить свою участь, будь она совершенно честна и говори то, что у нее на уме, выдать не могла. Она должна быть покорной; она должна притворяться, что потрясена свершившимся браком из-за своей невинности, а не потому, что жаждет другого мужчину.

Она могла лишь радоваться немощи короля, когда он, изнуренный, лежал рядом с ней.

— Вы восхитительны, — сказал он ей. — Жаль, что вы не пришли ко мне двадцать лет назад.

Это было извинением за его слабость. Ему не стоило извиняться. Она любила его слабость.

И вот он уснул, а она лежала без сна, повторяя про себя: «Если это не продлится слишком долго, я смогу это вынести».

Королева и дофин

Но на следующее утро, когда король поднялся и она осталась со своими фрейлинами, она подумала о Чарльзе и задалась вопросом, думает ли он о ней в этот день. И тогда ей показалось, что она осквернена, и ее охватила глубокая тоска.

Она прошептала леди Гилфорд:

— Отошли остальных.

Леди Гилфорд так и сделала, и, когда они ушли, она заключила Марию в объятия и стала качать ее, как в детстве, когда Мария нуждалась в утешении.

— Моя дорогая принцесса, — пробормотала она. — Расскажи Гилфорд.

— Гилфорд, все кончено.

— И ты очень несчастна?

Мария кивнула.

— Из-за Чарльза.

— Полно! — сказала леди Гилфорд. — И ты думаешь, он сейчас рыдает из-за тебя?

— Ему очень грустно из-за меня, Гилфорд.

— Но король был добр?

— Он добр. Если бы не это, я бы, без сомнения, его убила. И он очень стар. Он быстро уснул. Но я не спала, Гилфорд. Я лежала и думала…

— И ты смирилась. Я это чувствую, дорогая. Я так хорошо тебя знаю.

— Это ненадолго, Гилфорд. Вот почему.

И вдруг она обвила руками шею леди Гилфорд. Впервые она дала волю таким бурным рыданиям.

Вошел король. Он увидел слезы, увидел объятия.

Мария вскочила на ноги, а Гилфорд поднялась и сделала глубокий реверанс.

Людовик улыбался.

— Оставьте нас, — сказал он леди Гилфорд, и та вышла.

Мария, с мокрыми от слез щеками, стояла, ожидая, что муж спросит о причине ее слез, но он этого не сделал. Ей предстояло узнать, что правила этикета при французском дворе предписывали не замечать и не упоминать ничего, что могло бы вызвать неловкость.

— Любовь моя, — сказал Людовик, беря ее руки и целуя их, — я пришел, чтобы подарить вам это.

Он достал из кармана кольцо, в которое был вправлен один из самых больших рубинов, какие Мария когда-либо видела.

— Благодарю вас, — сказала она. — Оно очень красиво.

— Давайте примерим его на ваш палец.

Он надел ей кольцо на палец и с восхищением подержал ее руку.

— Вам не нравятся драгоценности, моя маленькая королева? — спросил он.

— Они очень красивы, — ответила она.

— Вы должны научиться любить драгоценности. Они вам так идут.

Он взял ее за щеку и нежно ущипнул.

— Сегодня планируется бал, — сказал он. — Мне доставит удовольствие видеть, как вы танцуете. Право, вы легки, как пух, и прелестны, как весенний день.

Утро уже перевалило за полдень, когда леди Гилфорд смогла навестить свою госпожу. Мария взглянула на свою верную наставницу и встревожилась: леди Гилфорд была не в себе, ее глаза дико блестели, а на щеках горел лихорадочный румянец.

Она обняла Марию так, словно боялась ее отпустить.

— Гилфорд, что случилось? — спросила Мария.

— Это прощание, моя дорогая.

— Прощание!

— Мне приказано немедленно отправляться в Англию.

— Но ты не можешь. Ты мне здесь нужна.

— Король иного мнения.

— Хочешь сказать, это он велел тебе уехать!

— Не лично король. Но его желание было доведено до моего сведения.

— Я не понимаю.

— Он считает, что я имею на вас слишком большое влияние. Он хочет, чтобы вы стали всецело француженкой. Он видел вас со мной сегодня утром, дорогая. Ему не понравилось видеть, как вы плачете в моих объятиях.

— Я должна поговорить с ним. Я тебя не отпущу.

— Он уже все решил.

— Но мы же вместе с тех самых пор, как…

— С младенчества, да. Но теперь ты не нуждаешься в наставнице. Ты — королева и жена.

— Я этого не потерплю, Гилфорд. Говорю тебе, не потерплю.

Мария поспешила к двери.

— Куда ты? — в тревоге воскликнула леди Гилфорд.

Мария обернулась, ее глаза пылали.

— Я иду сказать королю, что буду сама выбирать себе фрейлин.

— Дорогая, умоляю тебя, будь осторожна. Ты не сделаешь добра ни себе, ни мне.

Мария не обратила на нее внимания и, со сверкающими глазами и пылающими щеками, выбежала из комнаты.

Это казалось случайностью, но, возможно, ею не было: Маргарита, герцогиня Алансонская, оказалась в приемной, через которую Мария должна была пройти по пути в покои короля.

— Мадам, — в тревоге воскликнула Маргарита, — что-то случилось?

— Моих фрейлин отсылают, — крикнула Мария. — Леди Гилфорд, которая была со мной всю жизнь, отправляют обратно в Англию.

— Мне так жаль.

Мария хотела пройти мимо, но Маргарита сказала:

— Мадам, я хотела бы вам помочь, если вы позволите.

— Помочь мне?

— Да. Вы ведь идете к королю, не так ли?

— Разумеется, я иду к королю.

— Умоляю вас, не действуйте опрометчиво. Король кажется