У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

— Хозяин, к тебе ещё один гость, — произнёс он с печалью в голосе.

Внезапный приезд хозяина на виллу стал для здешних рабов источником бесчисленных проблем. Вот уже года три как сенатор нечасто бывал здесь, тем самым обеспечивая им прекрасное отдохновение от всех забот и массу свободного времени.

Его появление нарушило обретённое ими счастье, лишило многих удобств, возможностей совершать мелкие невинные кражи, а главное — отягощало их беспрерывными поручениями, от которых они уже отвыкли: разводить огонь в гипокаусте, убирать гостиные, чистить опилками полы, принимать гостей, готовить ванну, стирать бельё, гладить одежду, готовить каждый день разные аппетитные блюда…

— Это некий Мамерк…

Корнелия вскочила:

— О, ради пояса святой Афродиты! Он не должен знать, что я здесь! — и Аврелий впервые увидел её действительно испуганной.

— Выйди через задний вход, быстро! — сказал он, указав на перистиль.

Через минуту в комнату вошёл мрачный молодой человек.

— Аппий погиб в инсуле, Я узнал его тело среди тех, кого извлекли из-под развалин. Лицо не пострадало, а вот остальное… Даже вспомнить страшно!

«Подпиленная балка, специально устроенное несчастье, — подумал сенатор. — Что делал Аппий в этом опасном здании? Может, пришёл на встречу с кем-то — с другом, свидетелем, соучастником? Или же…»

Аврелий почувствовал, как кровь загудела в венах: восемнадцать безвинно погибших. Восемнадцать трупов ради того, чтобы спрятать один-единственный. Неумелый убийца, который надеется скрыть доказательства преступления, маскируя его под несчастный случай, и вовремя исчезает. Пожарные уже близко, но здание всё равно рушится. Убийца неопытный, наивный. Глупец. И тем самым много, много опаснее: любого законченного негодяя…

— Как ты думаешь, почему твой брат оказался там? — спросил сенатор.

— Не знаю, что и думать… — в замешательстве проговорил Мамерк. — Я смотрел на эти развалины, когда увидел его среди трупов возле фонтана. Может, он хотел обследовать здание, зная, что оно очень непрочное.

— Спустись с Олимпа, Мамерк, и посмотри в лицо реальности! — вздохнул сенатор. — Ты в самом деле думаешь, будто я поверю, что ты все двадцать лет сидел, словно птенец в гнезде, не замечая ничего происходящего вокруг? Твоя мать плетёт интриги, стремясь осудить невиновного, и ты пользуешься их результатами. Твой отец бросается с Велийского холма сразу после того, как лишил тебя наследства, и ты ещё в чём-то сомневаешься. Твой брат чеканит фальшивые монеты, и ты уверяешь, будто ничего не знаешь об этом. Видишь ли, иногда даже просто закрыть на что-то глаза уже значит совершить преступление!

Мамерк побледнел.

— Я ничего не знал! Клянусь тебе, не знал! — выдавил он.

— Видел ли ты какие-нибудь раны или царапины на лице или на руках брата за несколько дней до смерти отца? — потребовал ответа Аврелий, думая о когтях Адриатика.

Мамерк, похоже, растерялся.

— Мне кажется, ничего не было, ну разве какие-то царапины, какие всегда оставляет цирюльник…

Сенатор нахмурился: отросшая щетина легко скрывает следы и синяки. Когда он виделся с Аппием на Форуме, щёки у него были гладко выбриты, и на них хорошо видны были красные царапины.

— Где вы были с Аппием после ужина в ночь сатурналий, когда притворились, будто идёте играть в настольную игру?

— Не знаю, куда отправился брат. А я со всех ног поспешил к Порцию Коммиану, рассчитывая насладиться продолжением празднества с танцовщицами.

— И всё время провёл с ним?

— Да… Нет… То есть в какой-то момент мы расстались.

— Уединились каждый со своей танцовщицей. И на следующий день у тебя появилась шишка на лбу.

— Я… Наверное, упал. Я был очень пьян и еле держался на ногах, — краснея, признался Мамерк, нисколько не желая вдаваться в подробности. — Но к чему ты всё это ведёшь, устраивая допрос, словно в суде? Ты хуже моей матери…

Никогда не следует упоминать о ком-то всуе, потому что порой можно неожиданно столкнуться с их незримым присутствием. Внезапно слезливый голос Мамерка смолк, а глаза потемнели от гнева.

Обеспокоенный патриций проследил за его взглядом и увидел, что тот смотрит на сундук возле стола, где на самом виду рядом с канделябром и светильниками, поблёскивая, лежало ожерелье Корнелии.

Аврелий хотел было успокоить себя тем, что подобные украшения обычно все очень схожи, но понял, что обманывает себя. Эту редкостную филигранную работу невозможно не запомнить, как и совершенно необычную форму ожерелья — четыре ряда тончайших золотых цепочек с камнями разной величины — от самого маленького до самого крупного.

Мамерк схватил ожерелье и, тряхнув его, посмотрел на сенатора, как пастух на волка, который облизывается возле окровавленной шкурки его любимого ягнёнка.

— Ты, ты… — прошипел он и отшвырнул украшение прочь.

Аврелий постарался припомнить все возможные оправдания, какие обычно приводил обманутым мужьям, надеясь, что они прозвучат убедительно и для сына. Но удостовериться в этом не успел, потому что Мамерк вдруг расплакался и убежал.

XXVII

Аврелий снова надел сенаторскую тогу с латиклавией, собираясь почтить память двух молодых людей, которые отдали свои жизни, помогая тем, кто погибал в горящей инсуле.

На соседнем здании укрепили мраморную доску со словами: «Игнацию и Лурию, SPQR — Сенат и народ Рима».

Идею предложило «Братство Тритона», и все жители квартала, включая воров, проституток и рабов, внесли свою лепту в её изготовление.

— А этих мошенников из курии и не видно! — сказал Муммий, выстраивая своих подчинённых для церемонии открытия доски.

Аврелий опустил глаза: никто из его коллег и не подумал принять участие в начинании, родившемся в народе, ведь тут не удалось бы поважничать и проявить своё влияние.

— «Сенат и народ Рима» — проворчал Муммий. — Народ я вижу, а из Сената здесь только ты.

— Неправда, нас двое! — Возразил чей-то голос.

— О палица Геракла, что здесь делают преторианцы? — нахмурился один из пожарных. — Да ещё и германцы!

Человек, который ответил Муммию Веру, шёл, прихрамывая, вдоль строя солдат императорской гвардии — просторная алая мантия накрывала его тогу с латиклавией.

Народ замер в удивлении.

Вновь прибывшего встретил Аврелий, выбросив вперёд вытянутую руку в традиционном римском приветствии и с трудом сдержав улыбку.

— Аве, Цезарь! — произнёс он, и толпа взорвалась радостными криками.

— Отцы-основатели спешат сюда! — закричала какая-то возмущённая женщина. Как только узнали, что здесь присутствует император, бросились в Субуру, словно куры в час кормёжки, чтобы оказаться в первых рядах.

— Они не нужны нам! Долгой жизни Клавдию, долой сенаторов! — вскинул кулак кто-то в толпе, и остальные повторили его призыв с нарастающей грозной силой.

— Жители Субуры! — заговорил Цезарь, и все затихли. — В одной из этих инсул, недалеко от этой