У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
Корнелия пошевелилась во сне и, приникнув, обняла Аврелия, как самая нежная из любовниц. Но он понимал — лишь после того, как не помогли угрозы и негодование, Корнелия решила пустить в ход своё безотказное мастерство соблазнения. Мастерство, которому он не хотел сопротивляться.
«Да и зачем сопротивляться? От мужчины, будь он даже философ, можно требовать много?: го, — рассуждал Аврелий, — но не того лишь, чтобы он поступал как робкий Ипполит, отказавшись от обольстительных ласк».
С ужасом отвергнув любовные предложения мачехи Федры, юноша из мифа дорого заплатил за своё целомудрие и погиб, сражённый божественным быком, которого направил на него отец, не поверивший его уверениям в невиновности.
«Если бы Ипполит был чуть менее скромным и ответил на призывы мачехи, удалось бы избежать стольких смертей и трагедий», — рассуждал Аврелий, неожиданно вспомнив о запретном чувстве, которое связывало сына верховного жреца авгуров и его юную мачеху.
Двадцать лет назад в семье Катулла сложилась, видимо, такая же ситуация: почти двадцатилетний старший сын и миловидная мачеха, которая страстно желала, но никак не могла забеременеть. Невольно напрашивалось сравнение Корнелии с очаровательной искусительницей Федрой и Аппия с Ипполитом, только куда более сговорчивым.
Оба, должно быть, были уверены, что никто никогда не усомнится в законном происхождении ребёнка, который так похож на брата. Именно на брата. А не на отца, понял наконец Аврелий. Катулл и Корнелия были оба очень высокими людьми, рядом с ними Мамерк сильно проигрывал в росте, и у него были такие же нежные глаза оленёнка, которые так красили лицо Эмилии, матери Аппия.
Это объясняло и завещание: узнав об этом подлом ударе, авгур вынужден был лишить наследства обоих детей — и прелюбодея, и рождённого от него ублюдка — в пользу ребёнка, не признанного добрых двадцать лет тому назад…
— Проснись! — произнёс Аврелий, тронув Корнелию за плечо.
Она открыла сонные глаза и ответила лаской, заставив тело патриция содрогнуться от удовольствия. Но больше не оставалось времени для любви. Теперь пришло время борьбы.
— Мамерк — сын Аппия! — выпалил он одним духом. — Катулл узнал это, и ты убила его!
— Хитрый, ловкий, коварный! — восклицала Корнелия, поднимаясь с кровати во всей своей прекрасной, ослепительной наготе. В её голосе больше не было и следа нежности, а звучал только резкий, враждебный сарказм. — Поздравляю тебя с блистательными умозаключениями! Значит, хочешь навесить на меня предполагаемое убийство Катулла, да? Как жаль, что в ночь сатурналий я оставалась дома со своим отцом!
— О, ради Геракла, моя дорогая! — вскипел сенатор. — Ты считаешь меня глупцом? Твой отец — впавший в детство старик, и он поверил бы всему, что бы ты ни наплела ему!
— Шестидесяти рабов и вольноотпущенников тебе мало, чтобы убедиться в моей невиновности? Ну конечно, я могла купить их всех! Или же искусно обмануть. Я умею это делать. Но под пытками они всё равно заговорили бы, тебе не кажется? — смело ответила Корнелия, думая при этом о том, во что обошёлся бы ей этот каприз, если бы она действительно захотела так поступить, чтобы обеспечить будущее своего сына. Женщина никогда не должна уступать своим желаниям, считала она, только мужчины могут позволить себе такое, а женщина всегда должна думать о деле…
— Ты зачала Мамерка, когда Катулл находился на Сицилии, утверждая потом, будто он родился недоношенным.
— Сенатор, сыщик, философ, а теперь ещё и опытный акушер! — посмеялась над ним Корнелия.
— И неплохой, должен тебе сказать! Который знает, что детей, родившихся раньше времени, отличает отсутствие ногтей, — парировал Аврелий. — Что же касается авгура, я не сказал, что ты сама столкнула его. Ты могла заставить сделать это Аппия, своего сообщника, своего любовника.
— И ты можешь себе представить, как этот куль перепуганной плоти толкает своего отца вниз по склону холма Велия? — с сарказмом спросила Корнелия.
— Весьма почтительный и покорный отцовской воле сын, который, однако, не колеблясь укладывает в свою постель мачеху! — с не меньшим сарказмом ответил сенатор.
— У меня были убедительные причины…
— Да, ты умеешь убеждать, Корнелия. Ты заставила Катулла поверить, будто жена изменяла ему, ты уговорила свою служанку подтвердить эту выдумку и на основании лишь немногих улик заставила осудить мать и её едва родившегося ребёнка!
— Кукушонка! — с презрением произнесла Корнелия.
— Как и Мамерк!
— Не смей так говорить о моём сыне! — взъярилась Корнелия. — Мамерк… Он способен на великие дела!
— Не то ли, которое он совершил под твоим бдительным руководством: убил своего якобы отца, который хотел отказаться от него. Думаю, что на загородной вилле на виа Фламиния именно это ты обсуждала с авгуром накануне его смерти.
Похоже, Корнелия впервые растерялась.
— Стаций, что тебе от меня нужно?
— Мне нужна правда. Ты пришла сюда, великолепно разыграла сцену страсти, подобно тарантулу, чей укус заставляет жертву трястись в безумном танце. Но теперь я вовлекаю тебя в свой танец, Корнелия. И если ты не имеешь никакого отношения к смерти своего бывшего мужа, то скажи правду сейчас, или же, когда я потяну за нитку, ты так и останешься приклеенной к паутине, которую сама же и сплела. Теперь оставляю тебя, чтобы ты как следует подумала над моими словами!
Закрыв за собою дверь, Аврелий удивился, что чувствует себя необычайно легко. Как же это странно и нелогично: он готов покинуть Сенат, потерять услуги Кастора и дружбу Сервилия, при этом так толком и не распутал ни одного убийства и вдобавок ко всему стал любовником женщины, которая вполне сама может оказаться убийцей.
Но настроение редко следует за логикой. Патриций вышел, посвистывая, в большой запущенный сад, который никогда не доверял ни одному садовнику. Над его головой пролетела и спряталась среди ветвей красногрудка. Хорошая примета для того, кто в них верит.
Dulce est desipere in loco — приятно бывает притвориться глупцом в нужный момент, утверждал Гораций, который знал, что говорил. Верховная жрица получила, что хотела, и ответы Корнелии больше не интересовали его, пытался убедить себя патриций. Он проведёт остаток зимы на вилле, вместе с ней, вдали от болтовни сенаторов, колких замечаний секретаря и вечного нытья управляющего…
— Хозяин! — окликнул его чей-то голос, жестоко перечёркивая все надежды. Парис шёл к нему со смущённым и трагическим видом Кассандры, которая поняла, что не может помешать пожару Трои. — Ох, хозяин, если бы ты только знал… Твой дом на Виминальском холме перевёрнут вверх дном! Пёс Помпонии не только мочится у колонн в перистиле, но разогнал всех клиентов и укусил
