Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис
Пока Харитина говорила, Юлиан то и дело испытывал чувство изумления. Впервые он видел такую женщину. Она была достойна восхищения. В какой-то миг он в восторге пристально вгляделся в нее: если бы среди христиан было много таких женщин, дело его оказалось бы значительно труднее. Когда Ксенофонт, взявший уже в почтенном возрасте очень молодую жену, писал «О воспитании детей», образцовой воспитательницы детей он, несомненно, представлял некую женщину, похожую на Харитину… Он снова посмотрел на терпеливую вдову. «Император, – несколько смущенно сказал он, – восхищается древними, и потому увлекся их верой… Разве могли древние, обладавшие такой мудростью, верить в бездушных идолов? Конечно же, дело обстоит так, как ей и говорили: язычником сделали его учителя…». Вдова встрепенулась. «Да просветит его Бог! Да вернет его на путь истинный!» – взмолилась она. Эвгемер хвалит его: он справедлив, мужествен, мудр… Конечно же, сатана совратил императора, сделав его отступником… Слушавший вдову, опустив взгляд долу, Юлиан снова посмотрел на нее. Поседевшие волосы, уложенные кругом на голове, придавали ей выражение строгое и вместе с тем привлекательное. «О, какие женщины у этих христиан!» – чуть было не сорвалось с его уст. Вдова сострадательно посмотрела на его ослепшую глазницу: должно быть, он очень страдал, когда к ней приложили раскаленное железо… – тихо сказала она. Как жестоко люди поступают с людьми, а Господь учил их любви. Когда же в мире воцарится Слово Божье, и мир установится на земле. Когда же все люди поймут, что они – дети одного отца… Вдова перекрестилась.
Юлиан оживился. О, он тоже верит в это!… Когда-нибудь Справедливость воцарится в мире… Он спросил юношу, каким наукам учат в церковной школе, какие из них нравятся ему больше. Юноша ответил, что они учат «Нагорную проповедь» из Нового Завета и послания апостола Павла, а из Ветхого Завета – «Песнь песней» и «Притчи». Кроме того, они учат «Параллельные жизнеописания» Плутарха. Ему очень нравится псалтырь, но и Плутарх высказывает справедливые суждения о людях, приводя примеры добродетельной жизни… «Но Плутарх был жрецом в Дельфах и смотрителем Оракула…», – с улыбкой заметил Юлиан. Юноша живо тряхнул головой: «Он был одним из заблудших». «Почему же учителя ваши изучают с вами древних писателей, если те были язычниками?» – снова спросил Юлиан. Юноша на мгновение задумался, а затем ответил: «Многие из них догадывались о Слове Христа, не зная о том… Они кажутся предшественниками христиан… Благодаря книгам древних писателей мы закаляем дух наш, подобно тому, как цирюльники оттачивают бритву на точильном камне…». Он пристально глянул на Юлиана: «А разве сатана не силен, гость?». Юлиан погладил его по голове и сказал ласково: «Ты будешь добрым христианином».
Когда они поднялись из-за стола, Харитина спросила, не желает ли гость отдохнуть после трудного пути. Она и дочери обычно слушают после еды рассказы сына о мучениках за веру во Христа… Сегодня он будет рассказывать о мученичестве Феклы в годы правления Деция. Юлиан был настолько взволнован знакомством с этой благочестивой семьей, что испытывал потребность побыть наедине со своими мыслями. Вдова отвела его в небольшую чистую комнатку, где на полу лежала широкая постель, и приготовила покрывала. Юлиан лег в расстроенных чувствах. Несмотря на то, что галилеяне оказали ему столь радушный прием, он чувствовал вокруг себя врагов… Через приоткрытую дверь он слышал, как сын вдовы рассказывает о мученичестве Святой Феклы, слышал вздохи девочек, слушавших о пытках, которым подвергали святую римляне, их всхлипывания… Сон не брал его. Он думал о своей борьбе с христианами. К чему вела она? Где же истина? Неужели новый бог был столь силен, что мог сделать бедняков добродетельными и выносливыми? Неужели он был столь силен, что мог низвергнуть с Олимпа Двенадцать богов, веками вдохновлявших самые возвышенные души? Неужели он был более светел, чем великий отец Гелиос? Неужели он столь могуч? В какое-то мгновение усталые глаза его закрылись, но сам он все еще бредил…
Утром, когда Юлиан подходил ко дворцу, его обогнала запыленная повозка. Несмотря на повязку на правом глазу, Юлиан сумел разглядеть в повозке Саллюстия Секунда. Он вызвал в столицу правителя Востока, не объяснив ему зачем. Юлиан ощущал потребность иметь рядом Саллюстия, дававшего ему столь ценные советы в Галлии, поскольку от решений, которые предстояло принять, зависело все его правление. Эвгемер ожидал его у ворот. Лицо африканца было необычайно бледно. Он признался, что всю ночь глаз не мог сомкнуть, переживая за августа, который остался в доме у вдовы. На лице у Юлиана появилась горькая усмешка. Он преуспел в актерстве, однако потерпел неудачу в предвидении, – ответил Юлиан…
Верховный смотритель императорских покоев, казалось, ничего не понял. Юлиан устремил на него пронзительный взгляд. Морщины бороздили его чело. «Если таких галилеянок, как Харитина, много, наша борьба с христианами будет очень трудна, Эвгемер…», – сказал Юлиан. Голос его был печален. Они прошли через ворота. Стражники, привыкшие к тому, что фаворит императора часто приводит во дворец бедных людей, не обратили на них особого внимания…
Горькая улыбка все еще была на губах Юлиана, когда он принимал правителя Востока. В какое-то мгновение он не смог сдержаться. «О, какие женщины у этих христиан, Саллюстий!», – воскликнул Юлиан опустив голову на грудь своему другу, словно ища у него защиты. «Минувшим вечером я познакомился с одной галилеянкой. Представь себе: в двадцать лет она предпочла остаться вдовой, чтобы дать хорошее воспитание трем своим детям…». Юлиан усадил Саллюстия на ложе и подробно рассказал о ночи, проведенной в доме Харитины. Слушая его, Саллюстий то и дело испытывал удивление. Неужели август мог поступить столь опрометчиво, что решился подвергнуть опасности даже собственную жизнь, если бы пришлось иметь дело с людьми другого толка? Саллюстий с отцовской строгостью посмотрел на Юлиана, как обычно это бывало в Галлии, когда тот рассказывал о своих отчаянных поступках. Если бы он был рядом, то ни за что не допустил бы этого! В конце концов, к чему терзать самого себя сомнениями, когда его преобразования уже начали приносить
