Море-2 - Клара Фехер
- И любит свою жену, на рождество дарит ей меховую шубу, разве не так? Но, чтобы успокоить тебя, скажу: я уже лично говорила с господином Палом Кеменешем, точка зрения которого такова, что он лучше истратит свое состояние на экспертов и на штрафы, нежели станет восстанавливать дом для «проли».
- Он так и сказал? - переспросила Агнеш, опешив.
- Да, именно так. Но, между прочим, мне не ясно, кто мог дать ему это заключение экспертов. Потому что, хоть я и не инженер-строитель, однако и мне понятно, что если с крыши дома над улицей нависает балка, то это опасно для жизни. Впрочем, ты можешь убедиться в этом собственными глазами - мы как раз туда идем. Мне только что звонила оттуда дворничиха.
- Будет дождь, - проговорила Агнеш, желая переменить разговор. -Видишь, какие черные тучи...
- Вижу.
- Послушай, Кати, а тебе нетрудно?..
- Что?
- То, что ты пишешь такие статьи... Тебе не кажется порой, что, если бы не было нужды описывать это... Ведь в том, что об одном ты пишешь, а о другом - нет, есть элемент случайного. Возможно, ты права... и этот Кеменеш - негодяй. О нем появится статья. В Будапеште сотни и тысячи таких домовладельцев, которые не собираются ремонтировать крыши. И возможно, что среди них Кеменеш - отнюдь не самый худший, и все-таки именно он попадает под твой обстрел.
- Пусть лучше попадет кто-нибудь другой, у кого нет ходатаев, не так ли?
Агнеш сделалась пунцово-красной, ведь сейчас она рассуждала точно так же, как Тибор в народном суде.
- Я вижу, ты принимаешь очень близко к сердцу дело господина Кеменеша, - заметила Кати. - Но, к сожалению, даже если бы я и хотела, то все равно не смогла бы сделать для него исключение. Тем более, что статья уже готова и набирается в типографии. Да я вообще не пошла бы туда вторично, но дворничиха так упрашивала меня... Может быть, Кеменеш все же передумал и распорядился о ремонте крыши. В этом случае статья действительно не пошла бы. Как только подруги добрались до улицы Вендель, хлынул проливной дождь. Они бегом пересекли вымощенный плиткой грязный двор неприветливого, серого дома. Кати позвонила дворнику.
Дверь открыла худая, с испорченными зубами, сгорбленная, хотя и молодая женщина с пучком волос на голове. Щурясь после желтоватого электрического света, она уставилась невидящими глазами в серый дождливый сумрак.
- Это по вашей просьбе мне звонили, госпожа Козма.
- Ой, барышня Андраш, вы уже изволили видеть? - причитая, спросила женщина.
- Что? - удивилась Кати, и в тот же миг ее, Агнеш, охватило чувство безотчетного страха.
- Балка... ее уже нет там.
- Убрали все-таки? - воскликнула Кати с облегчением.
- Да что вы, убрали!.. Ой, боже мой!..
Дворничиха захлопнула кухонную дверь и пошла вперед, к лестничной клетке. Подруги двинулись за ней, с ужасом слушая бессвязный, прерываемый причитаниями рассказ женщины, то и дело заламывавшей руки.
- Господин Леринц уходит из дома в шесть часов; жена его -приблизительно в семь, когда дети еще спят, спускается за хлебом. Вот и сегодня, она заперла дверь и взяла ключ с собой... От этого дикого весеннего ветра нависшие балки качаются, словно качели... Мы знали, что этим кончится, что рано или поздно балка сорвется. И надо же, чтобы эту бедную женщину... Она только побежала вниз за хлебом, сюда, к булочнику. Каждое утро она спускается за хлебом. Ой, боже мой, мозги так и брызнули на мостовую... Когда приехала скорая помощь...
Дворничиха повела их на четвертый этаж. Агнеш казалось, что ноги ее налиты свинцом - она с трудом поднимала и передвигала их, будто только что посмотрела какой-то ужасный фильм или ей приснилось, что она идет, идет по лестнице, тонущей в полумраке, по двору; по стенам стучат дождевые капли, а она идет в чью-то незнакомую квартиру, где произошло непоправимое несчастье.
- Сюда, - проговорила дворничиха, понизив голос до шепота.
Из внутренней галереи дома дверь вела прямо на кухню - она была не заперта. Агнеш и Кати вошли одновременно. В кухне горел свет. Против входа стояла белая эмалированная плита, на ней в одной кастрюле - невскипяченное молоко, а в другой - фасоль, приготовленная для супа, сырая и холодная. Огонь не горел, но на полу у плиты лежали наколотые дрова. Их положила сюда еще хозяйка. В углу, недалеко от плиты, стояла коричневая решетчатая кроватка, а в ней - наверное, полуторагодовалый ребенок; перепуганный, чумазый, он не плакал, только тихо скулил, обессилев, он почти совсем лишился голоса. У кроватки стояла девочка лет четырех, одну ручку она положила на решетку кровати, в другой держала взлохмаченную тряпичную куклу и горько плакала. Третий ребенок, мальчик- первоклассник, сидел в другом углу на ветхом кухонном стуле, под настенным ковриком, с вышитыми на нем красными маками, и, опустив голову, упрямо бормотал: «Мама, мамочка!..»
Столяр Ференц, отец, сидел, облокотившись на кухонный стол, и смотрел перед собой ничего не видящими глазами; опустошенный взгляд его блуждал по комнате, перебегая с детей, которых из жалости умыли и одели причитающие соседки, на холодный очаг, на чужих людей, без стука входивших и заполнявших кухню; люди заговаривали с ним, но он не понимал их. Он не понимал и того, что его жена, которая только выбежала вниз к булочнику за хлебом, уже не существует, не слышит душераздирающего плача маленькой дочки, ее уже не пробудит к жизни упрямое причитание сына: «Мама, мамочка!» Он не мог понять, что та балка, о которой инженеры-эксперты не раз успокоительно говорили: «Не представляет опасности»,- вдруг сорвалась и тогда, именно тогда, когда его жена... Ой, от этого можно сойти с ума!
Агнеш хотелось убежать отсюда - так ей было не по себе. Соседки принесли еду и разожгли плиту. Кати разговаривала с ними, посадив на колени девочку, а самому маленькому мальчонке свернула тем временем бумажный кивер. Потом она подошла к малышу школьнику, погладила его по голове, но тот оттолкнул ее кулаком и громко заревел.
Когда они, наконец, вышли из дома, Кати сказала:
- Сейчас ты пойдешь со мной к господину адвокату Кеменешу.
Она не спросила: «Пойдешь
