Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Будда глубоко вздохнул, посмотрел на стоявших в нерешительности учеников и улыбнулся:

– Что ж вы медлите? Долг ваш пока что – война. Ступайте ж на войну. Прощайте!

– Счастливой встречи, Учитель! – сказал Сарипуто. – Пошли, и да поможет нам Бог!

Ананда оставался недвижим. Обрадовавшись, Будда взглянул на него краем глаза.

– Я останусь с тобой, Учитель, – сказал Ананда и густо покраснел.

– Из страха, дорогой Ананда? – спросил Будда.

– Из любви, Учитель.

– Одной любви уже не достаточно, верный мой товарищ. Не достаточно.

– Я знаю, Учитель. Когда ты говорил, огонь лизал уста твои.

– Это был не огонь, Ананда. Не огонь, а слово. Ты понял, мой маленький, верный друг, это сверхчеловеческое слово?

– Думаю, что понял. Поэтому я и остался с тобой.

– Что же ты понял?

– Кто говорит, что есть избавление, тот – раб. Потому, что каждую минуту он тщательно взвешивает каждое свое слово, каждое свое действие, и дрожит от страха: «Спасусь? Не спасусь? Пойду на небо? Пойду в ад?» Разве может быть свободной душа, которая надеется? Кто надеется, тот боится этой жизни, боится жизни грядущей, и висит в воздухе, ожидая удачи или милости от Бога.

Будда опустил ладонь на черные волосы Ананды и сказал:

– Оставайся.

Некоторое время они молча сидели под цветущим деревом. Будда медленно, сострадательно гладил любимого ученика по голове.

– Спасение значит избавиться от всех спасителей. Это – высочайшая свобода, пребывающая на тех высотах, где человеку дышать уже трудно. Ты выдержишь?

Ананда опустил голову и молчал.

– Теперь ты понял, кто есть совершенный Избавитель?..

Он умолк, а затем, играя в пальцах упавшим с дерева цветком, сказал:

– Избавитель – это тот, кто избавит людей от избавления.

Двадцатью четырьмя буквами алфавита, – потому как нет у меня камня и извести, – вымостил я новый путь, ведущий к избавлению. Теперь я знал, знал и смотрел на мир без страха, безмятежно, потому что больше он уже не мог обмануть меня. Высунувшись из окна, я смотрел на мужчин, женщин, автомобили, магазины, заваленные едой, напитками, фруктами и книгами, и улыбался, все это – пестрые облака, достаточно подуть легкому ветерку, и все рассеется. Сила Искушения породила это, голод и жажда человеческие удержат это в течение часа-двух, пока не подует ветерок и не разгонит все.

Я вышел из дому и влился в один из людских потоков, которые стремительно неслись по улице, и я тоже понесся вместе с ними, не боясь больше ничего. Это – росистые призраки – дымка, сотворенная из росы, – так чего мне бояться? Пойду с ними, посмотрю, чем они занимаются. Мы оказались у кинотеатра с красными, голубыми и зелеными огнями, вошли внутрь и уселись на бархатных сидениях. В глубине зала была белая простыня, по которой пробегали беспокойные, торопливые тени. Что они делали? Убивали, гибли, целовались. Рядом со мной сидела девушка. Я чувствовал, как вздымалась ее грудь, как она дышала, Дыхание ее пахло корицей, а колено время от времени прикасалось к моему. Я весь содрогнулся, но отодвигаться не стал. В какое-то мгновение она повернулась, посмотрела на меня, и показалось, что она улыбнулась мне в полумраке зала.

Мне надоело наблюдать за тенями. Я поднялся, желая уйти. И девушка тоже поднялась. У входа она снова посмотрела на меня и улыбнулась. Мы завели разговор. Над нами была луна, мы пошли в парк и сели на скамейку. Было лето, и ночь сладостная, как мед. Пахло сиренью. Парочки прогуливались, а некоторые из них обнимались, лежа на траве. Над головами у нас, скрытый в кустах сирени, запел соловей, и сердце мое замерло. Это была не птица, а какой-то лукавый дух. Когда-то на Крите, поднимаясь на Псилорит, я слышал этот голос и знал, что он говорил… Я протянул руку и опустил ее девушке на волосы.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Фрида, – ответила она, засмеявшись. – Почему ты спрашиваешь? Меня зовут Женщина.

И тогда из уст моих сорвались страшные слова. Не я произнес их, а кто-то из моих предков. Не отец, – он брезговал женщинами, – а кто-то другой. Едва выговорив их, я испугался, но было уже поздно.

– Останешься сегодня ночью со мной, Фрида?

И девушка ответила тихо:

– Не сегодня. Сегодня не могу. Завтра.

Я почувствовал облегчение, поспешно поднялся, мы попрощались, и я поспешил домой.

И тут произошло нечто невероятное. До сих пор не могу вспоминать об этом без содрогания. Воистину, благородна и неуничтожима душа человека, держащая в объятиях своих тело, каждый день подвергающееся гниению! Возвращаясь домой, я чувствовал, как кровь поднимается к голове, – душа моя вознегодовала, почувствовав, что тело готово совершить грехопадение, и, встрепенувшись, исполнившись презрения и негодования, отказывалась дать ему позволение… Кровь устремлялась вверх, приливая к лицу, и мало-помалу я почувствовал, что мои губы, щеки и лоб набухли, а глаза настолько сузились, что стали двумя крохотными щелочками, через которые было видно с трудом.

Я ускорил шаг, бежал, спотыкаясь, спешил поскорее попасть домой и посмотреть в зеркало, чтобы увидеть, что со мной произошло…

Добравшись, я зажег свет, посмотрел в зеркало и закричал от ужаса: все мое лицо распухло, ужасно исказилось, глаза едва проглядывали из-за ярко-красного выступившего наружу мяса, а рот стал крохотным отверстием и не открывался. Я сразу же подумал о девушке Фриде, – как я увижусь с ней завтра в столь плачевном состоянии? Я написал ей телеграмму: «Завтра не могу, послезавтра», и в отчаянии свалился на кровать. Что это за болезнь? Проказа? Когда я был маленьким, на Крите мне часто приходилось видеть прокаженных с ярко-красными распухшими образинами, у которых все время выпадали волосы. Они повергали меня в такой ужас, что однажды я сказал: «Если бы я был царем, то велел бы повесить всем прокаженным камень на шею и бросить в море». Должно быть, теперь Незримый, некто Незримый, вспомнил мои бесчеловечные слова и наслал на меня в наказание ужасную хворь.

Всю ночь я глаз не мог сомкнуть, с нетерпением ожидал рассвета, – может быть, до утра все пройдет? – и то и дело ощупывал лицо, – не прошла ли эта опухоль? Утром я вскочил на ноги и бросился к зеркалу: отвратительная маска из мяса прилипла к моему лицу, кожа начала нарывать и сочиться бело-желтой жидкостью. Я был не человеком, а демоном.

Я позвал горничную, чтобы вручить ей телеграмму. Едва открыв дверь и увидав меня, она закричала и закрыла лицо руками. Подойти ко мне она не осмелилась, схватила телеграмму и убежала. Прошел