Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Изо всех людей, рожденных землей, Будда сияет на вершине чистейшим духом. Без страха и скорби, исполненный сострадания и знания, он простирает руку, внутренне улыбаясь, и указывает путь к спасению. А за ним устремляются, свободно подчиняясь необходимости, подпрыгивая, словно козлята, идущие сосать матку, все существа. Не только люди, а все существа – люди, звери, деревья… Будда не избирает только людей, как Христос, но жалеет и спасает все.

Сам, без помощи незримых сил, почувствовал он, как в сердце его созидается и исчезает мир. Внутри его выжженного солнцем черепа эфир сгустился, стал туманностью, туманность – звездой, звезда, словно зерно, образовала кору и произвела деревья, животных, людей, богов, а затем в череп его вошел огонь, все обратилось в дым и исчезло.

Много дней и недель просидел я, погрузившись в это новое мое переживание. Какая бездна – сердце человеческое! Как сильно бьется оно, играя и устремляясь нежданными путями! Стало быть, вся моя страсть и стремление к бессмертию вели меня к совершенной смерти? А может быть, смерть и бессмертие – одно и то же?

Когда Будда поднялся из-под дерева, где он семь лет боролся, ища избавления, он, уже обретя избавление, пошел и сел, скрестив ноги, на площади большого города, и стал вещать, возглашая избавление. И неверные вельможи, купцы и воины, ходившие вокруг и насмехавшиеся над ним, постепенно стали чувствовать, что нутро их опустело и очистилось от желаний, а их праздничные белые, красные и голубые одежды постепенно стали желтыми, как ряса Будды. Равным образом и я чувствовал, что нутро мое пустеет, а разум облачается в желтую рясу.

Однажды ночью, когда я пошел погулять в большой венский парк Пратер, девушка, размалеванная сестра, подошла ко мне под сенью деревьев. Я испугался и пошел было быстрее, но она догнала меня и схватила за руку. От нее сильно пахло фиалками, и на свету я разглядел голубые глаза, накрашенные губы и полуобнаженную грудь.

– Пошли со мной… – прошептала она и подмигнула.

– Нет! Нет! – закричал я, словно мне грозила опасность.

– Почему? – спросила она, отпустив мою руку.

– У меня нет времени, сестра, – ответил я. – Прости.

– Ты что – ненормальный? – сказала девушка, сострадательно взглянув на меня. – Или монах? Никто нас не видит.

«Будда видит нас», – хотел было ответить я, но сдержался. Девушка между тем заприметила другого одинокого прохожего и поспешила к нему. Я вздохнул с облегчением, словно избавившись от страшной опасности и побыстрее направился к себе.

Я погрузился в Будду. Разум мой стал желтым гелиотропом, а Будда был солнцем, и разум мой следовал за его восходом, зенитом, закатом… «Воды спят, но души не спят», – сказал мне как-то старик-румелиот, однако в те дни мне казалось, что душа моя начала блаженно засыпать в буддистской безмятежности. Когда спишь и знаешь, что спишь, все, что ты видишь во сне, – добро и зло, не вызывает ни радости, ни печали, ни страха, потому что ты знаешь, что проснешься и все рассеется. Так и я видел, как мирская фантасмагория проходит у меня перед глазами, не испытывая при том ни радости, ни страха, безмятежно.

Чтобы видение не рассеялось слишком быстро, чтобы закрепить словами совершенное избавление и дать душе моей почувствовать его осязаемо, я решил написать диалог Будды с его любимым учеником Анандой.

Варвары спустились с гор и осадили город. Будда сидел, скрестив ноги, под цветущим деревом, и улыбался. Ананда опустил голову на колени его и закрыл глаза, чтобы мирская фантасмагория не отвлекала мыслей его. Толпа слушателей, желавших стать учениками, стояла вокруг, слушая слово спасения. Но услышав, что варвары начали войну, осерчали все и воскликнули:

– Встань и веди нас, учитель! Изгоним варваров, а затем ты поведаешь нам тайну избавления.

Будда покачал головой:

– Нет. Я не пойду.

– Ты устал? Или боишься? – воскликнули они в гневе.

– Я кончил, – ответил Будда, и голос его был чужд усталости, страха и родины.

– Пойдем же защитить земли отцов наших! – вскричали все и обратились лицом к городу.

– Примите мое благословение! – сказал Будда, поднял руку и благословил их. – Я ходил туда, куда вы направляетесь, ходил и возвратился. Здесь, под этим цветущим деревом буду я ожидать вашего возвращения. И только тогда, когда мы все усядемся под цветущим деревом, каждое слово, которое скажу я, и каждое слово, которое скажете вы, будет обладать для всех нас одним и тем же смыслом. Сейчас еще слишком рано. Я говорю одно, а вы понимаете другое, – мы разговариваем на разных языках. Доброго пути и доброй встречи!

– Учитель, я не понимаю, ты снова говоришь с нами иносказаниями, – сказал Сарипуто.

– Поймешь, когда вернешься, Сарипуто. Сейчас, как я сказал, еще слишком рано. Годами живу я жизнью и страданием человеческими, годами я созреваю. Никогда прежде, товарищи, не достигал я такой свободы. Почему? Потому что я принял великое решение.

– Великое решение, Учитель? – спросил Ананда и, подняв голову, наклонился и поцеловал святую стопу Будды. – Какое решение?

– Я не желаю продавать свою душу Богу, – тому, что вы называете Богом. Я не желаю продавать свою душу Искушению, – тому, что вы называете Искушением. Я не желаю продаваться никому. Я свободен! Блажен, избежавший когтей Бога и когтей Искушения, ибо только он обретает избавление.

– Избавление от чего? – спросил Сарипуто, и пот заструился по челу его. – Избавление от чего? Несказанное слово осталось на устах твоих и жжет тебя, Учитель.

– Оно не жжет, а освежает меня, Сарипуто. Я не знаю, простите меня, не знаю, в силах ли вы услышать его, не поддавшись страху?

– Учитель, – сказал Сарипуто, – мы идем на войну и, может быть, больше не вернемся. Может быть, мы больше не увидим тебя. Молви ж нам последнее слово, твое последнее слово. Избавление от чего?

Медленно, тяжело, словно тело в бездну, упало со сжатых губ Будды слово:

– От избавления.

– От избавления? Избавление от избавления? – воскликнул Сарипуто. – Я не понимаю, Учитель!

– Так лучше. Лучше, Сарипуто. Если бы ты понял, то ужаснулся бы. Однако знайте, товарищи, что это и есть моя свобода: я обрел избавление от избавления!

Он замолчал было, но не смог уже сдерживаться:

– Всякая иная свобода, – знайте это! – всякая иная свобода есть рабство. Если бы мне предстояло родиться вновь, я сражался бы за эту великую свободу, – за избавление от избавления… Но довольно: говорить нам еще рано.