Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Так, безжалостно и упорно, побуждал меня голос. Мало-помалу, бесшумно поднимался во мне пророк всеобщего избавления. Утроба моя стала лотосом, и он восседал в лотосе, скрестив ноги, с двумя мистическими колесами, начертанными на ступнях, с искусно переплетенными пальцами, с черным вихрем, словно третий глаз, пребывающим меж бровями его. И игривая, будоражащая улыбка вытянулась по тонким губам его до огромных ушей, до чела, медом скользя и падая с этой высокой кручи по всему телу до самых стоп. А два колеса под ногами его вращались, словно желая унестись прочь.
Будда! Будда! Еще несколько лет до того я читал о его жизни и об отчаянной проповеди, но уже позабыл. Видать, я еще не созрел, не обратил должного внимания. Это казалось мне экзотическим голосом, идущим из глубин Азии, из темного леса, полного дурманящих орхидей и змей, но он не вскружил мне голову, – другой сладчайший знакомый голос раздавался тогда во мне, и я доверчиво устремлялся на него… И вот среди хохота Вены снова раздалась экзотическая чарующая свирель. Закрыв глаза, как внимал я ей теперь, уже хорошо знакомой, словно никогда и не умолкавшей во мне, но лишь заглушенной христианской трубою Страшного Суда!
Конечно же, львиная пища люциферовского пророка придала мне сил, и я стал стыдиться, что пытался прикрыть бездну яркой пестрой тканью: я не решался смотреть ей прямо в глаза, видеть ее такой, какова она на самом деле, – обнаженной и ужасной. Между мной и бездной стал Христос, сострадательно простирая длани свои и не давая заглянуть в нее, чтобы не ужаснуться.
Я умолял и мучил душу мою. Она желала смешаться с телом, тоже обрести руки, чтобы прикасаться к миру, губы, – чтобы целовать мир, не видеть больше в обволакивающей ее плоти врага, но примириться с плотью и странствовать с ней бок о бок, не расставаясь никогда до самой могилы. Моя душа желала. Желала, но я не позволял ей. Кто был этот «Я»? Некий демон внутри меня, некий новый демон – Будда. «Желание есть огонь, – взывал он. – Любовь есть огонь. Добродетель, надежда, “Я”, “ты”, Рай, ад – все это огни. И только одно есть свет – отказ от огня. Сделай жгущие тебя огни светом. А затем дунь и погаси свет!»
Когда окончен уже трудовой день, и тени опускаются на улочки индийского селения, на крыши домов и на грудь людям, старый заклинатель выходит из своей хижины, идя от дома к дому, обходит все селение и нежно, убаюкивающе, словно творя исцеляющее души заклятие, играет на свирели, обретающей у губ его волшебство. Это так называемая «мелодия тигра», врачующая раны дня. Чтобы слышать эту мелодию яснее, я закрылся на целые дни и ночи в моей комнате и, согнувшись над горами книг, изучал речи и проповеди Будды.
«В цвете юности моей, с черными кудрями, средь наслажденья счастливой молодости, в первой гордости мужской силы выбрил я начисто голову, облачился в желтую рясу, открыл дверь дома моего и ушел в пустыню…»
И началась борьба отшельничества. «Руки мои стали, как сухой тростник, за целые сутки съедал я одно только рисовое зернышко. И не думайте, что рисовое зерно было тогда большим, чем теперь, – оно было точь-в-точь таким, как сегодня. Ягодицы мои стали, как ноги верблюда, хребет – как четки. Кости мои выступали как деревянный остов развалившейся хижины. Глаза мои светились, как вода, мерцающая в глубине колодца. Как тыква, пересохшая и затвердевшая на солнце, стала голова моя».
Однако кремнистый путь отшельничества не привел к избавлению. Будда спустился в селение, поел, напился, сел под деревом и спокойно, без радости и без печали сказал: «Я не поднимусь из-под этого дерева, не поднимусь из-под этого дерева, не поднимусь из-под этого дерева, пока не обрету избавления».
Чистым взглядом и ясным духом увидел он существа, выходившие из земли и исчезавшие, увидел суету, увидел богов, рассеивающихся, подобно облакам, в небе, увидел весь круг и прислонился к дереву. И едва прислонился он к дереву, стали падать цветы на главу и на колени его, а в мысли его – Великая Весть.
Посмотрел он направо и налево, посмотрел вперед и назад: он сам был тем, кто стонал, обращаясь к животным, людям и богам, ибо любовь овладела им, любовь и жалость к самому себе, рассеянному в мире и борющемуся в мире. Вся боль земли и вся боль неба была его болью. «Разве можно быть счастливым, пребывая в этом скорбном теле – клубке из крови, костей, мозга, мяса, слизи, спермы, пота, слез и нечистот? Разве можно быть счастливым в этом теле, которым владеют зависть, ненависть, ложь, страх, тревога, голод, жажда, болезнь, старость и смерть? Все стремится к разрушению – травы, насекомые, животные, люди. Оглянись и посмотри на тех, кого уже нет. Посмотри вперед на тех, кого еще нет. Люди созревают, как колосья, падают, как колосья, и прорастают вновь. Безбрежные океаны высыхают, горы рассыпаются во прах, содрогается Полярная звезда и боги исчезают…»
Милосердие, милосердие – вот надежный вождь буддистского пути. Благодаря милосердию избавляемся мы от собственного тела, разрушаем перегородку и соединяемся с Ничем. Все мы суть Одно, и это Одно страдает и ждет от нас спасения. Если даже капля воды страдает, содрогаясь, я тоже страдаю.
В мыслях моих восходят «четыре святых Истины». Мир этот есть сеть, в которой мы запутались. Смерть нас не избавляет, потому как мы возродимся. Мы должны одолеть жажду, вырвать с корнем желание, опустошить нутро свое! Не говорите: «Я хочу умереть. Я не хочу умирать», говорите: «Я ничего не хочу». Возвысьте разум над желанием и надеждой, и тогда, даже живыми сможете вы войти в блаженство несуществующего. И своей рукой остановите вы колесо рождений.
Никогда образ Будды не возвышался предо мною в столь ярком свете. Раньше, когда я отождествлял нирвану с бессмертием, Будда тоже был для меня вождем надежды, ведущим войско свое против движения мира. Только теперь я почувствовал, что Будда побуждает человека согласоваться со
