Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Я вспомнил тот пасмурный день, когда я поднялся на Аверну – гору мученичества и славы Франциска. Дул сильный леденящий ветер. Нагими, растительности чуждыми были серые камни и бесплодными черные деревья. Скорбный, измученный, суровый пейзаж стонал. Бедность, нагота, пустыня. Тусклый, скудный свет. Вечерело. А до вершины было еще далеко. Тщетно пытался я собрать свою волю, взывая к собственным силам: я чувствовал, как моим промерзшим, изголодавшимся, застигнутым ночью в пустыне телом овладевает панический страх. И вдруг произошло чудо. Нелюдимый, лишенный цветущей растительности пейзаж вдруг словно переместился, словно поднялся на ту мистическую ступень, которой жаждет тайно всякая действительность, и я почувствовал, что это и есть францисканская Бедность, суровая к телу, беспощадная к удобным привычкам и инертным, столь приземляющим радостям человеческим.

Это был Святой, истязавший свое тело, отрекавшийся от наслаждений пяти ощущений чувств, посыпавший пеплом пищу свою, когда чувствовал, что внутри него облизывается демон чревоугодия. Посреди зимы он нырял в ручей с ледяной водой, бодрствовал, голодал, мерзнул, и настолько измучил глиняное тело свое, что, умирая, сжалился и сказал ему: «Прости меня, брат мой, ослик: мучил я тебя премного».

Но Бедность эта была францисканской, то есть уверенной в собственных богатствах, в готовившейся тайной весне, в сокрытом в ней жарком лете, обильном плодами. И вдруг совершенно нагая гора Аверна, увиденная в тот вечер, предстала в мыслях моих сочно-зеленой, благоуханной, вся в бабочках и пчелах – великолепный пейзаж пребывающего внутри нас Рая. И я стал подниматься на эту преображенную гору, возглашая: «Благословенна будь, сестра моя Аверна! Благословенна будь сестра моя, Бедность!»

Пришла весна. Разве можно было уехать? Я был счастлив в палаццо у старухи – исполненной францисканской радости и изящества графини Эрикеты, близ небольшого монастыря Святой Клары. Никогда не чувствовал я столь глубоко тождества Святого Франциска с весной. Потому что ни одна из трех великих францисканских заповедей – Бедность, Послушание и Целомудрие – не пребывает в такой гармонии с непорочной, непрестанно обновляющейся душою Франциска, как великая весенняя заповедь Целомудрия. В других краях весна напоминала бы очарованной ностальгической душе человеческой о юности, о любимой женщине и о маленькой дочурке, вызывая сетование, потому что природа обновляется, а человек свою молодость обрести вновь не может. Он завидовал бы горам и полям, потому что те «смерти никогда не ждут и старости не знают». Но здесь, в Ассизе весна невольно и с улыбкой принимает образ Франциска. И земля Умбрии, сподобившаяся счастья родить такой плод, становится просторнее, богаче и дает весну вдвойне и втройне. Здесь в Ассизе каждый цветок, нисколько не утратив своей счастливой доли, поднимаясь, становится священным символом цветения души человеческой.

Франциск был одним из первых, был первым совершенным цветком, взошедшим после жестоко перепаханной зимы Средневековья. Сердце его было простым, радостным, чистым. Глаза его, как глаза великого поэта и ребенка, видели мир всегда впервые. Когда Франциск смотрел на простой цветок, на источник, на насекомое, на глазах у него, должно быть, часто выступали слезы. «Что это за видение, – думал он, – что за счастье, что за божественное таинство цветок, вода, насекомое!» Столько веков спустя Франциск впервые видел мир девственными глазами. Все тяжеловесные, схоластические, неуклюжие доспехи Средневековья свалились, остались только обнаженное тело и обнаженная душа, отдававшаяся всем содроганиям весны.

Несколько месяцев спустя я, не удержавшись от соблазна, снова побывал в Ассизе. Я шел по равнине Умбрии, теперь уже обильной урожаем – маслинами, смоквами и виноградом. Шел опять-таки в полном одиночестве от деревни к деревне, и тихо, молча радовался богатой плодами земле, святой плодородной почве, которая была ранее распахана, вскопана и претерпела муку в молчаливом ожидании, а теперь лежала, отдыхая, довольная, и подол ее был переполнен плодами. Чувствовалось, что она была счастлива и спокойна, потому что исполнила свой долг. Покорная вечным законам, доверчиво и терпеливо минуя все стадии раздумья и страдания, дождалась она щедрого осеннего урожая своей добродетели.

И снова, не делая сознательно никакого усилия, я вдруг пережил глубокий смысл третьей, основополагающей францисканской заповеди – Повиновения. Повиноваться строгому смыслу, доверчиво отдаваться высшим зримым и незримым силам внутри и вокруг тебя с непреклонной верой в то, что им ведомо все, а тебе не ведомо ничего, – таков путь, единственный путь плодоношения. Всякий иной путь – бесплоден и вводит в заблуждение, не ведя ни к чему, разве что, после тщетных высокомерных блужданий, обратно к проклятому ничтожному «Я».

Так Святой Франциск снова взошел из возлюбленной земли своей, и я увидел его лежащим долу, как тогда на рассвете, когда его нашли на земле в саду Святой Клары поющим славу солнцу, огню и воде, после чего он умер. Он был счастлив: он подчинился вечному закону, наполнил руки свои плодами и как добрый работник возвращался к Господу.

Помню, в те месяцы, гуляя по земле и по узким улочкам Ассизы, разглядывая живопись в большом доме Бедняжки Божьего, я тоже пытался пережить, насколько смогу, такую весну и такую осень. Ненасытны, непокорны годы юности. С рассвета блуждал я по святым местам, отчаявшийся и счастливый. Я чувствовал то, что чувствовал бы всякий юноша, что, должно быть, чувствовал юный спартанец, который держал у живота лисенка, раздиравшего ему плоть, но даже не заговорил, не закричал, а только страдал и был горд, что сумел возобладать над страданием.

Однако борьба и страдание помимо воли моей, несомненно, были отображены на моем лице. Однажды, выходя из врат монастыря Святой Клары, я встретил стройного, долговязого человека с начинавшими уже седеть русыми волосами. Мне часто приходилось видеть, что он тоже блуждает по этим часто посещаемым паломниками местам, но словом мы так никогда и не обмолвились. При встречах мы только вежливо улыбались друг другу и проходили молча, казалось, ступая при этом легче, словно каждый из нас старался не потревожить спокойствия и одиночества другого.

Но однажды утром незнакомец остановился, посмотрел на меня и после некоторого колебания сказал:

– Не хотите ли прогуляться вместе?

– Хочу.

Пройдя несколько шагов, я сказал:

– Я из Греции. Приехал в Ассизу и полюбил Святого Франциска.

– А я, – ответил незнакомец, – с другого конца Европы, из Дании. Я тоже люблю Святого Франциска, и уже несколько лет живу здесь, в Ассизе, не в силах расстаться с ним. Мое имя – Йоргенсен.

Я вздрогнул:

– Тот самый, который написал