Последнее искушение - Никос Казандзакис

Павел раскрыл объятия, принимая в них людей, и воскликнул:

– До пределов, доступных взору человеческому, и еще далее – до пределов, доступных сердцу человеческому! Мир велик – слава тебе, Боже! За землей Израиля находятся Египет, Сирия, Финикия, Восток, Греция, с ее великими островами – Кипром, Родосом, Критом. Дальше – Рим, еще дальше – варвары с длинными русыми косами и двойными секирам… Как прекрасно отправиться в путь рано поутру, когда горный или морской ветер бьет в лицо, сжимая в руках Крест, чтобы водрузить его между камней и в сердцах человеческих, и овладеть миром! Как прекрасно, что нас будут преследовать, подвергать ударам, бросать в каменные колодцы и убивать ради Христа!

Он пришел в себя, успокоился, невидимая толпа растаяла в воздухе. Он повернулся и увидел Иисуса, который теперь слушал его, испуганно прижавшись спиной к стене.

– Ради Христа – не тебя, мастер Лазарь, но истинного, моего!

Иисус не мог больше сдерживаться и зарыдал.

Арапчонок подошел к нему и тихо спросил:

– Ты плачешь, Иисусе Назарей? Почему ты плачешь?

– Да разве можно, тайный мой соратник, видеть единственную возможность спасти мир и не плакать при этом? – прошептал Иисус.

Павел уже сошел с помоста. От редких волос, покрывавших его голову, поднимался пар. Он снял сандалии, хлопнул ими друг о друга, стряхивая пыль, и направился к выходу.

– Я отряхнул пыль твоего дома с сандалий моих. Прощай! – сказал он Иисусу, в растерянности стоявшему посреди двора. – Желаю тебе вдоволь еды, вина и поцелуев, мастер Лазарь, и счастливой старости! Но попробуй только сунуться в мои дела – считай, что ты пропал! Слышишь, мастер Лазарь? Пропал! Впрочем, не тревожься понапрасну – мне было очень приятно встретиться с тобой: теперь я обрел спасение. Этого мне и нужно было – спастись от тебя, и я спасся. Теперь я свободен и никто больше не стоит у меня над головой! Прощай!

С этими словами он снял засов с ворот, стремительно вышел со двора и направился по широкой дороге в сторону Иерусалима.

– Как он торопится, как он решителен, устремляясь, словно волк голодный, проглотить весь мир… – сказал арапчонок, выйдя за ворота и злобно смотря вслед Павлу.

Он возвратился обратно и, заигрывая, попытался было снова завладеть Иисусом и изгнать опасный дух небесный, пришедший искушать его, но тот стремительно вышел со двора и стоя посреди улицы мучительно и страстно смотрел вослед спешно удаляющемуся гневному апостолу. Страшные, позабытые было мысли и страсти снова возникали в его памяти.

Арапчонок в испуге схватил его за руку.

– Иисусе, ты повредился рассудком, Иисусе Назарей, – сказал он тихо повелительным голосом. – Куда ты смотришь? Ступай домой!

Но побледневший Иисус молча рывком сбросил с себя руку Ангела.

– Ступай домой! – гневно повторил Ангел. – Слышишь, что я говорю тебе? Ведь тебе прекрасно известно, кто я.

– Оставь меня! – прорычал Иисус, вперив взгляд в Павла, которого уже едва было видно вдали на дороге.

– Хочешь пойти вместе с ним?

– Оставь меня! – снова прорычал Иисус, стуча зубами от внезапно охватившего его озноба.

– Мария! Марфа! – закричал арапчонок.

Он крепко обхватил Иисуса за пояс, не позволяя ему уйти.

На его крик прибежали женщины, а за ними – орава детей. Всюду открывались двери, соседи выходили из домов, собираясь вокруг Иисуса, который все стоял посреди дороги, желтый, как монета. И вдруг зрачки его потускнели и он медленно, мягко скользнул на землю.

Он чувствовал, как его подняли, уложили на постель, натерли виски лимонной водой, дали понюхать розового уксуса. Он открыл глаза, увидел обеих своих жен и улыбнулся. Затем увидел арапчонка и взял его за руку.

– Держи меня крепче, – сказал Иисус. – Не дай мне уйти. Мне хорошо здесь.

XXXIII

Иисус сидел у себя во дворе под старыми виноградными лозами. Белоснежная борода волнами ниспадала ему на открытую грудь. Была Пасха. Он искупался, оделся в чистые одежды, умастил благовониями волосы, бороду и подмышки. Ворота были заперты. Никого не было рядом: его жены, дети и внуки смеялись и играли внутри дома, а арапчонок, молчаливый и сердитый, с самого утра взобрался на крышу, наблюдая за дорогой на Иерусалим.

Иисус посмотрел на свои руки. Они стали слишком грубы и корявы, сухие темно-голубые жилы вздувались на них, а следы от старых таинственных ран на кистях потускнели и уже стали исчезать… Он покачал совсем седой, грубо высеченной головой и сказал со вздохом:

– Как быстро прошли годы, как я состарился! Состарились и мои жены, и деревья у меня во дворе, и двери, и окна, и даже камни, по которым я ступаю…

Ему стало страшно. Он закрыл глаза и стал слушать, как струится, устремляясь от венчающего мозг темени, спускаясь к шее, к груди, к нутру, к бедрам, и изливается до самых ступней, словно вода, Время.

Он услышал шаги во дворе и открыл глаза: это была Мария. Увидав погруженного в раздумья мужа, она подошла и села у его ног. Иисус положил руку на ее тоже уже поседевшие, некогда цвета воронова крыла волосы. Невыразимая нежность охватила его. «Она поседела у меня на руках», – подумал Иисус и, наклонившись к ней, сказал:

– Помнишь, дорогая моя Мария, сколько раз прилетали ласточки с того благословенного дня, когда я впервые переступил как хозяин порог вашего дома и как хозяин открыл лоно твое, Мария? Сколько раз мы сеяли и жали, вместе собирали виноград и маслины? Ты стала седой, Мария, сладостная моя кровинушка, седой стала и благородная Марфа.

– Да, дорогой, волосы наши стали седыми, годы проходят… – сказала Мария. – Этот виноград, в тени которого мы сейчас сидим, мы посадили в тот год, когда к нам пожаловал окаянный горбун, напустивший на тебя чары, от которых ты потерял сознание. Помнишь? Сколько уже лет мы лакомимся его ягодами?

Арапчонок бесшумно соскользнул с террасы и очутился перед ними. Мария встала и ушла. Не нравился ей этот странный приемный сын, который не подрастал, не старел, не был человеком, но духом, злым духом, вошедшим в ее дом и не желавшим покидать его. И его насмешливые, игривые глаза тоже не нравились ей. Не нравились ей и его тайные ночные беседы с Иисусом.

Арапчонок подошел ближе. Глаза его были сама насмешка, а во рту ярко поблескивали острые белые зубы.

– Скоро уже конец, Иисусе Назарей, – тихо сказал он.

Иисус удивленно глянул на него.

– Какой