Последнее искушение - Никос Казандзакис

Арапчонок поднес палец к губам.

– Скоро уже конец, – повторил он, присел на корточки напротив Иисуса, посмотрел на него и засмеялся.

– Ты покинешь меня?

Иисус вдруг почувствовал странную радость и облегчение.

– Да. Пришел конец. Почему ты улыбаешься, Иисусе Назарей?

– Скатертью дорога, арапчонок. Я испытал наслаждение, какое только мог. Ты мне больше не нужен.

– Так ты со мной прощаешься, неблагодарный? Стало быть, зря я столько лет из кожи вон лез, стараясь доставить тебе все удовольствия, которых ты желал?

– Если ты поставил себе целью задушить меня, словно пчелу в меду, так знай, что твои старания пропали зря, арапчонок. Я наелся меду вдоволь, сколько мог, но не утопил в нем свои крылья.

– Какие еще крылья, полоумный?

– Душу мою.

Арапчонок зло захихикал.

– Неужели ты думаешь, что у тебя есть душа, злополучный?

– Есть. И ей не нужно ни Ангела-хранителя, ни арапчонка. Она свободна.

Ангел-хранитель разозлился и крикнул:

– Бунтарь!

Он вырвал из земли булыжник, которыми был вымощен двор, и растер его между ладоней в пыль и пустил по ветру.

– Ну, хорошо же! Мы еще посмотрим, – сказал он и, бормоча ругательства, направился к выходу.

Раздались дикие голоса, плач, рыдания, конское ржание, широкую дорогу заполнили бегущие люди, послышались крики:

– Иерусалим горит! Иерусалим взяли! Мы пропали!

В течение нескольких месяцев римляне осаждали Иерусалим, но Израиль уповал на Иегову и пребывал в уверенности, что священный город не может гореть, что священный город не ведает страха, что у всех его крепостных врат стоит Ангел с мечом! И вот…

Женщины высыпали из домов, рвали на себе волосы и вопили, мужчины рвали на себе одежды и призывали Бога явиться на помощь. Иисус встал, взял за руку Марию и Марфу, отвел их в дом и запер дверь на засов.

– Почему вы плачете? – спросил он сочувственно. – Почему вы противитесь воле Божьей? Послушайте, что я вам скажу, и оставьте страх. Огонь есть Время, а Бог держит вертел, на котором каждый год вращается пасхальный агнец. В этом году пасхальным агнцем стал Иерусалим, в другой год им будет Рим, еще в другой…

– Молчи, Учитель! – воскликнула Мария. – Ты забыл, что мы – женщины, и сил у нас нет…

– Прости, Мария, я забыл, – сказал Иисус. – Сердце забывает, сердце не ведает жалости, когда совершает восхождение…

Их слова прервал идущий с улицы шум тяжелых шагов, дыхания, тяжело вырывавшегося из многих грудей, и ударов толстых палиц, с силой колотивших в ворота.

Арапчонок вскочил, ухватился за засов, глянул на Иисуса и насмешливо улыбнулся.

– Открыть? – спросил он, едва удерживаясь от смеха. – Это твои старые товарищи, Иисусе Назарей.

– Мои старые товарищи?

– Сейчас ты увидишь их! – сказал арапчонок, настежь распахивая ворота.

Во двор вползла целая орава опирающихся друг о друга незнакомых, никогда ранее не виданных старикашек, которые казались накрепко склеенными между собой.

Иисус сделал шаг им навстречу и остановился. Он поднял было руку для приветствия, но вдруг невыносимая горечь овладела его душой – горечь, возмущение и сострадание.

Он ждал, стиснув руки в кулаки. Тяжкий смрад угля, паленого волоса и открытых ран – зловоние наполнило воздух. Взобравшись на завалинку, арапчонок смотрел на пришедших и смеялся.

Иисус сделал еще один шаг и обратился к старику, тащившемуся впереди остальных.

– Подойди ближе, вожак. Дай-ка я попробую разглядеть, кто ты, сквозь разрушительные следы времени. Сердце мое затрепетало, и все же я не в силах распознать эту обвисшую плоть и слезящиеся глаза.

– Не узнаешь меня, Учитель?

– Петр! Ты ли это, скала, на которой среди безумств юности желал я воздвигнуть Церковь мою? До чего ты докатился, сыне Ионы! Не скала, а губка, сплошь покрытая дырами!

– Годы, Учитель…

– При чем здесь годы? Годы не виноваты. Пока душа прочно стоит на ногах, она держит тело и не позволяет годам приблизиться к нему. Душа твоя пала, Петр, душа твоя!

– Мирские муки одолели меня, я женился, обзавелся детьми, меня ранили, я видел горящий Иерусалим. Я человек и потому сломался.

– Ты человек и потому сломался… – сострадательно прошептал Иисус. – Сегодня мир докатился до того, что нужно быть не человеком, но демоном и Богом, чтобы выстоять, горемычный мой Петр.

И он обратился к другому старику, стоявшему за плечом Петра:

– А ты? Тебе отрубили нос, твое лицо превратилось в череп, сплошь покрытый дырами, – разве могу я узнать тебя? Заговори со мной, старый товарищ, воскликни: «Учитель!» – и я сразу же вспомню, кто ты!

Развалина воскликнула:

– Учитель!

И молча опустила голову.

– Иаков! Первородный сын Зеведеев, могучий, размеренный разум, мощный человечище!

– Только то, что осталось от него, Учитель, – всхлипывая, ответил Иаков. – Свирепая буря потрепала меня, киль треснул, борта продырявились, мачта рухнула. Потерпев кораблекрушение, возвращаюсь я к пристани.

– К какой пристани?

– К тебе, Учитель.

– Чем я могу помочь тебе? Я ведь не судоверфь, чтобы чинить тебя. Суровое, но правдивое слово скажу я тебе: пристань для тебя, Иаков, – дно морское. Дважды два – четыре, как говаривал отец твой Зеведей.

Печаль и негодование вдруг овладели им. Он обратился к следующей за Иаковом связке стариков:

– А вы трое? Ты, могучее тело, не ты ли было когда-то Нафанаилом? Ты стал похож на бутылку, твои бедра, брюхо и подбородок обрюзгли и обвисли… Что ты сделал со своей жилистой плотью, Нафанаил? Теперь ты выглядишь словно развалины трехэтажного дома, да и то, скорее словно только строительные леса. Впрочем, не горюй – этого достаточно, чтобы вознестись в небеса, Нафанаил.

Но Нафанаил разозлился.

– В какие еще небеса? Не на то я обиду держу, что лишился ушей, пальцев и глаза, а на то, что все твои россказни, все эти прикрасы, вздор, величие, Царство Небесное, оказались опьянением, теперь же мы протрезвели. Что скажешь, Филипп, разве я не прав?

– Что я скажу, Нафанаил? – отозвался кто-то из кучи старикашек. – Что я скажу тебе, брат? Взвалил я тебя себе на шею!

Иисус сострадательно покачал головой и взял старикашку, которого называли Филиппом, за руку.

– Слишком любил я тебя, Филипп, верховный пастырь, за то, что не было у тебя овец, а был только пастуший посох, с которым ты пас воздух. Ночью ты выпускал ветры и пас их. В мыслях своих ты разводил костры, в мыслях ставил на них котлы, варил там молоко и лил его с вершины горы в дол, чтобы накормить бедноту. Все богатства были в сердце твоем, а снаружи – бедность, одиночество, насмешки да голод. Вот что значит мой ученик! А теперь… Филипп, Филипп, мой верховный пастырь, до