Последнее искушение - Никос Казандзакис

– Я голоден! – ответил Филипп. – Голоден. Что мне делать?

– Думай о Боге, чтобы утолить голод! – ответил Иисус, и сердце его вдруг снова ожесточилось.

Он повернулся к горбатому старикашке, который свалился в корыто и дрожал от холода. Иисус приподнял его лохмотья, раздвинул его брови, но так и не смог понять, кто это. Тогда он приподнял волосы и обнаружил под ними огромное ухо с заткнутой за него старой сломанной тростинкой для письма.

Иисус засмеялся.

– Добро пожаловать, огромное ухо! – приветствовал он старика. – Огромное, навостренное, заросшее волосами, подвижное, как у зайца, в котором только страх, любопытство и голод! Добро пожаловать, перепачканные чернилами пальцы и сердце-тростинка! Все так же мараешь страницы, Матфей, писака ты мой? Твоя изломанная тростинка все так же торчит у тебя за ухом – не этим ли копьем ты сражался?

– Почему ты смеешься надо мной? – ответил Матфей, горько улыбнувшись. – Еще и издеваешься над нами? Сколь высоким слогом принялся я описывать твое «Житие и Деяния», дабы и самому обрести вместе с тобой бессмертие, и что же? Ощипанный павлин, даже не павлин, а курица. Все мои труды пошли насмарку!

Иисус вдруг почувствовал слабость в коленях и опустил голову, но тут же гневно вскинул ее и погрозил Матфею пальцем:

– Умолкни! Умолкни, бесстыжие твои уста!

Засохший косоглазый старикашка проскользнул между ног Нафанаила и захихикал. Иисус глянул на него и сразу же узнал:

– Добро пожаловать, Фома-недоносок! Где это ты посеял свои зубы? Куда подевалась пара волосиков, пребывавших у тебя на котелке? У какого козла оторвал ты эту засаленную бороденку, свисающую ото рта? Двоедушный Фома-прощелыга, глядящий и направо и налево, – ты ли это?

– Весь, как был. Только вот зубов у меня нет: их я потерял по дороге. Да волосиков только несколько и осталось. А все прочее на месте.

– И мозги тоже?

– Они – словно петух, который каждый день поутру вскакивает на навозную кучу, прекрасно зная, что не он приводит солнце, однако кричит и приводит его, потому что знает, когда нужно кричать.

– И ты тоже сражался, благороднейший, дабы спасти Иерусалим?

– Сражался? Что я дурак, что ли? Я изображал пророка!

– Пророка? Стало быть, и муравьишко распустил свой умишко крыльями? Бог, что ли, дал тебе вдохновение?

– При чем здесь Бог? Я своим умом дошел до тайны.

– До какой еще тайны?

– Что значит «пророк». Твоя святость тоже когда-то знала про то, но, думаю, теперь позабыла.

– Так напомни, Фома-пройдоха: может быть, мне это еще понадобится. Что значит «пророк»?

– Пророк – это тот, кто еще надеется, когда все уже утратили надежду, и теряет надежду, когда все надеются. Ты спросишь почему? Потому что он владеет Великой Тайной: Колесо вращается.

– С тобой опасно разговаривать, Фома, – сказал Иисус и подмигнул ему. – В твоих косых шмыгающих глазках я вижу хвост и пару рогов и еще искру света, который жжет.

– Истинный свет жжет, Учитель. Ты знаешь об этом, но тебе жаль людей. Сердцу твоему жаль, и потому мир пребывает в потемках. А разуму не жаль, и потому мир горит… Вот ты киваешь, чтобы я помалкивал, – ты прав, я молчу: не следует раскрывать тайны перед этими добрыми людьми, им это не по силам. Только одному это по силам – вот кому.

– Кому же?

Фома попятился до самых ворот и указал, не прикасаясь, однако, к нему, на стоявшего в воротах крупного сухопарого человека, волосы и борода которого все еще оставались у корней рыжими.

– Ему! – сказал Фома и отпрянул. – Иуде! Только он один и оставался твердым, крепким, непобедимым! Будь осторожен, Учитель, говори с ним поласковей, постарайся задобрить его. Смотри, его ретивое так и пышет гневом.

«Ну что ж, льва из пустыни придется укрощать лаской, чтобы избегнуть его зубов, – вот до чего мы дошли!» – подумал Иисус, а вслух сказал:

– Брат мой Иуда! Время – царственный тигр, пожирающий людей, пожирающий города, царства и – да простит Бог мои греховные слова! – и богов. Однако тебя оно не тронуло: ты не угомонился, не успокоился, на груди твоей все тот же беспощадный кинжал, а в очах твоих – великие огни молодости: ненависть, гнев, надежда. Добро пожаловать!

– Иуда, – прошептал усевшийся у ног Иисуса Иоанн, который изменился до неузнаваемости: теперь у него была белоснежная борода и две глубокие раны на щеках и на шее. – Разве ты не слышишь, Иуда? Учитель приветствует тебя, ответь на его приветствие!

– Он упрям и нелюдим, – сказал Петр. – Даже губу закусил, чтобы не заговорить.

Но Иисус ласково обратился к своему старому суровому товарищу, не отрывая от него глаз:

– Голосистые вестовые птицы пролетали над кровлей моего дома, Иуда, роняя известия, которые падали ко мне во двор. Я узнал, что ты отправился в горы сражаться с тираном – и здешним, и иноземным! А затем ты спустился в Иерусалим, схватил изменников саддукеев, обвязал их красными лентами и заколол, словно овец, на жертвеннике Бога Израиля. Душа твоя велика, темна и полна отчаяния. С того дня, как мы расстались, брат мой Иуда, ты не знал сладостного дня. Мне очень недоставало тебя. Добро пожаловать к нам!

Иоанн встревожено глянул на Иуду, который все кусал губу, чтобы не заговорить.

– Дым непрестанно собирается клубами и кружит у него над головой, – прошептал он, отползая назад.

– Будь осторожен, Учитель, – сказал Петр. – Он все поглядывает, примеряясь, с какой стороны броситься на тебя!

– Я к тебе обращаюсь, брат мой Иуда, разве ты не слышишь? – продолжал Иисус. – Я приветствую тебя, но ты не спешишь приложить руку к сердцу и ответить: «Рад видеть тебя!» Или боль о Иерусалиме лишила тебя дара речи? Не нужно кусать губы, ты ведь мужчина, крепись, не стоит рыдать! Ты доблестно исполнил свой долг: тяжелые раны на руках, на груди и на лице – и ни одна из них не нанесена сзади – говорят о том, что ты сражался, как лев. Но разве может человек противостоять Богу? Сражаясь за спасение Иерусалима, ты сражался с Богом, ибо град оный уже много лет назад стал пеплом в промыслах Божьих.

– Он шагнул вперед и втянул голову в плечи по-бычьи, – прошептал Филипп. – Сейчас бросится!

– Давайте-ка лучше держаться подальше, ребята, – сказал Нафанаил. – Он поднимает кулак.

– Учитель! Учитель! – воскликнули Мария и Марфа, подойдя ближе. – Будь осторожен!

Иисус продолжал говорить все так же спокойно, однако губы его уже начали слегка подрагивать.