Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Если бы ты все еще был облачен во плоть, я принес бы тебе, праотец, свежего сыра, меда и апельсин – гостинец с Крита, и привел бы замечательного лирника Харидема с цветком базилика за ухом, чтобы спел он тебе три любимые твои мантинады.
Но ты стал огнем. Где искать тебя, как увидеть тебя, какой гостинец принести тебе, чтобы ты вспомнил Крит и вышел из могилы? Одно лишь пламя может вызывать у тебя милость. О, если бы мог стать пламенем и слиться с тобой!
Тридцать семь лет провел ты здесь, на скале Толедо, на протяжении тридцати семи лет выходил ты из этой застекленной террасы, где стою теперь я, посмотреть, как мутный Тахо, катящий воды под двустрельчатым мостом Алькантара, стремится вдаль, чтобы излиться и исчезнуть в море. Так и помыслы твои текли вместе с ним, текла и жизнь твоя, стремясь излиться и исчезнуть в смерти, а из груди твоей рвались горькие, бунтарские крики. «Ничего, ничего я еще не создал, – думал ты, сжимая кулаки, и, не издав даже стона, закипал гневом. – Ничего я не создал, да и что может создать душа с помощью красок и холста! Так что не стоит оставаться здесь, на краю света, мешая краски и забавляясь кистью, – выписывать святых и распятия Христовы. Душе моей не станет легче от этих ярких картинок, мир тесен, жизнь тесна, Бог тесен. Нужно взять огонь, – огонь, море, ветры и камни, – и сотворить мир, каким я его желаю, по мерке моей!»
Солнце клонилось к закату, кровли покрывались золотом, река темнела, низвергалась с горы Вечерняя Звезда. В доме зажгли огни, твоя верная старая служанка Мария Гомес накрыла на стол, вышла на террасу твоя возлюбленная подруга во снах и бдениях Херонима и очень бережно, чтобы не вспугнуть тебя, коснулась твоей руки. «Уже вечер, – сказала она. – Ты целый день ничего не ел, все работал. Тебе не жаль собственного тела? Пойдем…»
Но ты уже сделал перерыв в созидании мира и устремился на Крит, а потому не слышал сладостного голоса, не видел белой руки. Ты взбирался по критским горам, тебе не было и двадцати лет, в воздухе стоял запах тимьяна, белый головной платок с длинной бахромой был повязан на твоих волосах цвета воронова крыла, за ухом у тебя был амарант, ты напевал три свои любимые мантинады, направляясь в знаменитый Вронтисийский монастырь писать «Свадьбу в Кане Галилейской», заказанную тебе настоятелем.
Мысли твои переполняла голубая, вишневая и зеленая краски, жених и невеста восседали на высоких сиденьях с резными двуглавыми орлами, свадебные столы были накрыты, гости ели и пили, посредине сидел лирник, который играл на лире и пел задорные свадебные песни, а Христос встал, – щеки его зарделись от выпитого вина, – и положил лирнику на лоб серебряную монету…
Вдруг, словно откуда-то совсем издали прозвучал любимый голос, и ты услышал его. «Я иду!» – ответил ты и, улыбнувшись, пошел за женщиной, вновь милосердно низводящей тебя на землю. Но в мыслях твоих уже бушевала свадьба в Кане Галилейской, гремела-звенела внутри тебя критская лира, привычный стол казался тебе свадебным, ты позвал двух состоявших у тебя на службе музыкантов играть за ужином, – ты ведь был женихом, – на лютне и гитаре, и скромное вкушение пищи стало свадьбой в Кане Галилейской. А поев, ты поднялся и, памятуя о мысленно живописанной тобой картине, со щедростью вельможи положил музыкантам на чело два золотых дуката.
Ведь ты и жил как вельможа. Ты был вельможей. Презрев благоразумие, ты пускал по ветру все, что зарабатывал своим искусством. Друзья и враги осуждали и ругали тебя за это. «К чему тебе, – говорили они, – дом с двадцатью четырьмя комнатами? К чему тебе музыканты? Почему бы твоей милости не взвалить себе за спину свои картины и не отправиться продавать их по церквям да монастырям?»
Тебя называли надменным, высокомерным, ты вспыхивал из-за малейшего возражения, а когда тебя спрашивали, сколько дукатов желаешь ты за картину, ты злился. «Такие произведения искусства, как мои, не покупаются и не продаются. Они не для кошеля, – говорил ты. – Я оставляю их вам в залог и, когда пожелаю, верну вам ваши дукаты и заберу свои картины».
«Откуда ты явился? Зачем ты приехал в Толедо? Кто ты?» – спрашивали тебя судьи. «Я не обязан отвечать вам, – говорил ты. – Я не буду отвечать». Но если тебя не принуждали к тому, ты широко и размашисто высекал свое имя на картинах, а ниже с высокомерной гордостью ставил титул: КРИТЯНИН.
А когда желчный король Филипп пришел в ужас при виде написанного тобой для него «Святого Маврикия», ты закусил губу и не соизволил ни просить, ни даже разбавить краски, но, взяв с собой гнев, гордость и необычайное искусство, отправился, окутанный огнями, по крутой дороге в Толедо.
Это было великое мгновение: на одной чаше весов – неподкупная совесть, на другой – империя, и перевесил ты – совесть человеческая. На Страшном Суде эта совесть может предстать перед Богом, но не для того, чтобы быть судимой, а для того, чтобы судить, ибо человеческое достоинство, чистота и мужество вселяют страх даже Богу.
Прости, праотец, я не смог совладать с собой, и то благороднейшее мгновение, когда ты с высоко поднятой главой преступил порог Эскориала и ушел, оставив позади с презрением малые и великие награды мирские, вызвало у меня такой восторг, что я дерзнул закрепить его в стихах и рифмах, не позволив ему миновать. Черными и красными чернилами выписываю я мой дар тебе, вешая его в воздухе.
Целый день бродил я по узким улочкам Толедо, вдыхая запах грозы, как если бы там только что ударила молния, или же прошел лев, оставив после себя запах грозного зверя, – более трех веков после того, как там прошел ты. Как страшно и радостно идти и чувствовать, что великая душа ударяет над тобою крыльями!
А ночью, когда я лег спать, и душа моя была полна твоим дыханием, праотец, приснился мне сон. Был ли то сон, или же трехмачтовый корабль с поднятыми парусами? Я взошел на него и не успел спросить капитана, куда мы отправляемся, как корабль уже
