Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Душой человеческой я восторгаюсь. Нет другой столь великой силы – ни небесной, ни земной. Всесилие пребывает внутри нас самих, а мы о том и не ведаем. Мы отягощаем душу нашу плотью и жиром и умираем, так и не узнав, что мы есть и на что способны. Разве есть в мире другая сила, способная взглянуть, не прикрывая глаза и при том не ослепнув, на начало и конец мира? В начале, как провозглашают души, облаченные в плоть и жир, было не Слово, не Дело и не Длань Творца, полная жизнедатной глины, – в начале был Огонь, а в конце нет ни бессмертия, ни воздаяния, ни Рая, ни ада, – в конце есть Огонь. Между этих двух огней, праотец возлюбленный, вели мы борьбу, следуя велению Огня, трудясь вместе с ним, чтобы сделать плоть пламенем, мысль – пламенем, надежду, отчаяние, честь, бесчестие, славу – все это сделать пламенем. Ты шел впереди, а я следовал за тобой. Ты научил меня, что пламя внутри нас, вопреки природе плоти, с годами может пылать все сильнее. Поэтому я смотрел на тебя и восхищался тобой, видя, как ты, старея, ожесточался, как, приближаясь к бездне, становился все мужественнее. Ты бросал тела, святых, вельмож, монахов в горнило своего ока, плавил их, словно металлы, очищал от ржавчины и отливал их душу из чистого золота. Какую душу? Огонь. Его ты смешивал с пожаром, который породил нас и который поглотит нас.
Благоразумные обвиняли нас в том, что мы делали крылья ангелов слишком большими и имели дерзость метать стрелу за пределы возможностей человеческих. Но не мы желали метнуть стрелу за установленные пределы: некий пребывающий внутри нас демон, – назовем его Люцифер-Светоносец, потому как он несет свет, – толкал нас на это. Это он желал выйти за пределы человеческих возможностей и направиться неизвестно куда: сами мы того не ведали и знали только, что стремится он все выше. Словно Святой Георгий, везущий на крупе коня своего царевну, которую желало сожрать чудовище, вез этот демон нашу жизнь, которая все страдала и подвергалась угрозе со стороны любого живого существа, желала бежать и обрести спасение. Равным образом и древние обезьяны должны были ощущать вселенский порыв, заставлявший их изнутри, хотя они и выли от боли, подниматься на задние конечности и тереть друг о друга два куска дерева, чтобы добыть искру, вызывая тем самым насмешки у других обезьян. Вот как появилась человекообезьяна, вот как появился человек. Так вот неукротимая безжалостная сила била и нас в грудь, праотец, чтобы мы избавились от человека и стремились дальше. Потому мы столько терзались, потому мы столько выстрадали среди людей. «Мы не пойдем дальше! – кричали они. – Обруби крылья, не мечи стрелу так высоко! Бога ты не боишься! Разве вы не слышите, что говорит разум? Уймитесь!» Но мы не вели пустых разговоров, – мы трудились. Мы создавали крылья и натягивали лук. Мы разрывали свое существо, чтобы выпустить демона.
– Не нравятся мне ни святые, которых ты пишешь, ни твои ангелы, – упрекнул как-то тебя Великий Инквизитор Толедский. – Они побуждают не к молитвам, но к восхищению. Красота становится препоной между нашей душой и Богом.
Ты засмеялся. «Но я и не хочу побуждать людей к молитвам. Кто сказал, что я хочу побуждать людей к молитвам?» – подумал ты, но вслух не сказал ничего.
А некий живописец, твой друг, увидев «Толедо во время грозы», покачал головой.
– Ты нарушаешь законы. Это не искусство. Ты выходишь за пределы логики и впадаешь в безумие.
Но ты, – и как только ты не разозлился? – ты только улыбнулся:
– Откуда ты взял, что я занимаюсь искусством? Я не забочусь о красоте и не умещаюсь в пределах логики и закона. Словно летучая рыбка, я бросаюсь прочь из надежных вод, устремляясь в более легкий и полный сумасбродства воздух.
Ты умолк на какое-то время и посмотрел на написанный тобой Толедо, укутанный черными тучами, пронзенный молниями, с его башнями, церквями и дворцами, которые избавились от собственных каменных тел и выступали из черноты облаченными в беспокойное сияние призраками. Ты смотрел на все это, и ноздри твои вздрагивали, вбирая запах грозы. Некоторое время ты молчал, погрузившись в раздумья.
– Что за демон пребывает внутри меня? Кто зажег огонь в Толедо? Воистину, я дышу воздухом, полным сумасбродства и смерти! Воздухом полным свободы! – воскликнул ты, впившись себе в грудь ногтями, всеми десятью ногтями: тебе было больно.
И только один поэт, хоть он и был монахом, – патер Ортенсио Феликс Парависино смог понять твое божественное безумие. Он видел угрожающий мрак, дикие молнии, огромные крылья, святых, тела которых растаяли и запылали лампадами, и однажды схватил твою перепачканную красками руку и поцеловал ее. «Ты воспламенил снег, ты превзошел природу, и душа взирает с восторгом, не в силах решить, какое из двух творений – Божие или твое собственное – достойно жить», – сказал он, и голос его дрожал, произнося последние слова.
И хулу и похвалу принимал ты невозмутимо и с улыбкой. И хотя ты часто делал вид, будто гневаешься, гнев на твоем лице был всего лишь бурей на поверхности, тогда как в глубине души ты продолжал оставаться невозмутимым. Для тебя не существовало ни надежды, ни страха, ни тщеславия, потому как ты владел великой тайной. Люди ведут долгую битву с двумя великими призраками, а может быть, – кто знает? – с двумя обличьями Божьими – с добром и со злом. Наименее сведущие говорят: «Добро и зло враждебны друг другу». Сумевшие подняться на ступень выше говорят: «Добро и зло помогают друг другу». Объемлющие сферическим взглядом игру жизни и смерти здесь на земной коре радуются и говорят: «Добро и зло суть Единое».
Нам же, праотец, ведома великая тайна, которую мы открываем, даже если никто и не поверит в это. Даже лучше, если нам не поверят, ибо человек слаб и нуждается в утешении, а, поверив нам, он и вовсе места себе не найдет. Что это за тайна? Даже этого Единого не существует.
Однажды я посетил твой дом в Толедо, праотец, чтобы и самому увидеть твоих святых, твоих апостолов, живописанных тобой дворян, которых ты избавил от тяжести плотской,
