Последнее искушение - Никос Казандзакис
До сих пор в Греции Н. Казандзакиса вспоминают не только как крупнейшего греческого писателя ХХ века, но и как «Антихриста». До сих пор в Греции бытует, появляясь даже на страницах самых известных газет, ложное мнение об отлучении Н. Казандзакиса от церкви, хотя в действительности отлучение Н. Казандзакиса от церкви не состоялось. Причина этой неудачи врагов Н. Казандзакиса может показаться смешной на фоне бурления страстей, напоминающего в итоге «бурю в стакане воды».
«Н. Казандзакис посвятил «Последнее Искушение» Марии Бонапарт – супруге регента Крита принца Георгия, которая была ученицей З.Фрейда и большой поклонницей Н. Казандзакиса. Мария Бонапарт, жившая во Франции в Сен-Клу неподалеку от короля Павла и Фредерики, устроила ужин, на который был приглашен и Н. Казандзакис. Следует уточнить, что это не значит, будто Н. Казандзакис был монархистом. Однако уже сам по себе слух, что Фредерика отужинала и сфотографировалась вместе с Н. Казандзакисом, совершенно вывел из строя тогдашних церковных и политических руководителей. Никто из них и помыслить тогда не смел сделать что-либо, что могло бы не понравиться Фредерике».[33]
Несмотря на ярость официальной Греческой церкви, тело Н. Казандзакиса было доставлено в самолете, присланном А. Онассисом, на Крит в его родной Гераклейон и торжественно предано погребению критским священником по православному обряду на одном из венецианских бастионов города – Мартиненго. Похороны Н. Казандзакиса, в которых приняли участие многие виднейшие представители греческой общественности, стали ярчайшим выражением любви к нему всей страны и прежде всего его родины – Крита, считающего Н. Казандзакиса одним из своих величайших «национальных» героев. На могиле Н. Казандзакиса из сурового серо-черного кремния установлен простой крест из двух перекрещивающихся тонких жердей и начертана простая и исполненная суровой гордости надпись: «Я ничего не боюсь, ни на что не надеюсь, я – свободен».
В связи с гонениями на Н. Казандзакиса было написано множество книг и статей, как в самой Греции, так и за рубежом (особенно на «первой родине» книги – в Германии), как «за», так и «против», как серьезных, с подробным теологическим и биографическим анализом, так и совсем поверхностных. Все это – СУЕТА СУЕТ. Это – в лучшем случае дискуссия, чем-то напоминающая богословские словопрения в средневековых университетах, дешевое в обоих направлениях смакование «искусительной» стороной романа[34] уводит далеко в сторону от сущности «Последнего Искушения» – от его характера исповеди. Эта сущность была очень верно подмечена Н.Вреттакосом:
«Читая ту или иную книгу, читатель чувствует внутреннюю жертву, приносимую ради ее написания автором. В случае с «Последним Искушением» мы ясно видим все движения души Н.Казандзакиса, следуем за его самоисчерпанием, за восходящей линией его драматичности, достигающей вершины в слове СВЕРШИЛОСЬ. «Свершилось» есть вопль, которому позволено раздаться с той единственной высоты, и который «закрывает» книгу.
… Кто проследил эту драму – драму поэта Одиссея, – тот понял, что … в стремительном, молниеносном восхождении он прожил всю свою личную драму в непрестанно взвинченной и нарастающей агонии перед фактом надвигающегося конца.
В Европе, насколько мне известно, внимание концентрировали на извращениях христианского мифа, заставивших самого Папу внести это произведение в перечень запрещенных книг. Это доказательство того, что в «Последнем Искушении» не увидели ничего, кроме стремления писателя сделать роман из христианского мифа, давая собственный его вариант и представляя свои толкования, но не состояния своей души, – своеобразную драму, о которой, если не увидеть ее вблизи и не связать с собственной эпохой, трудно понять, что она является глубочайшим событием его творчества».[35]
Роман-исповедь и Житии Христа воистину стал криком души, агонией души, в которой бьются, борются друг с другом и неизменно переходят друг в друга, словно сон и явь, два Искушения Н. Казандзакиса – Первое и Последнее. Это агония всей его жизни.
Как-то на грани молодости и зрелых лет, находясь на южном берегу Крита, в упоении своей любви к жизни земной, воплощением которой была тогда его будущая вторая жена Елена, Н. Казандзакис восклицает стихом Данте:
O, insensata cura dei mortali!
О, бессмысленное стремление людское!
«О, неразумный человек! Что же проводишь время с девушкой в пору расцвета юности в то время, когда мир рушится, взывая о помощи?» – так комментирует впоследствии это восклицание сама Елена Казандзаки[36].
O, insensata cura dei mortali! -
восклицание счастливой любви на критских берегах после возвращения из Германии, где Н. Казандзакису явилась его третья сирена – Ленин, и перед его первой поездкой в Россию в поисках нынешней Земли Обетованной.
O, insensata cura dei mortali! -
горестный крик противоречия между счастьем земной жизни и борьбой человеческой.
Таким метанием-противоречием было все в жизни Н. Казандзакиса. Таковыми были и его «увлечения» женщинами: с одной стороны была Елена, с другой – его первая жена, известная писательница «прогрессивных убеждений» Галатея Казандзаки, с одной стороны – романтическое увлечение Эльзой Ланге с путешествиями по Германии и Италии, с другой – пламенное увлечение Рахилью Липштейн «с челом, сияющим великой идеей и глазами спокойными и дикими, как у священной львицы, лежащей у ног аскета», приобщившей его к племени Израилеву и коммунистическим идеям. Эротическое восприятие «идеи – страны – истории» – одна из основ мироощущения Н. Казандзакиса.
Может быть, никакого противоречия здесь и нет, или же «противоречию» этому имеется относительно «простое» объяснение – по-критски патриархальный взгляд на женщину, требующий от последней добросовестного исполнения роли верного спутника жизни и, следовательно, (поскольку жизнь = борьба) – верного «товарища по борьбе» (определение мое).[37]
Но вернемся к эротическому восприятию идеи – страны – истории.
«Третьего дня я был в школе балета, – пишет Н. Казандзакис о своем первом посещении России. – Я был единственным зрителем, а передо мною танцевало около тридцати почти совершенно обнаженных девушек. В
