Последнее искушение - Никос Казандзакис

для заклинания которой ему требовались величайшие усилия. В одном из писем Н. Казандзакис так определяет ту значимость, которой обладал в его духовной жизни Христос: «С детства меня мучил Христос – это столь мистическое и столь реальное единение человека с Богом, эта столь человеческая и столь сверхчеловеческая Sehnsucht примирения Бога и человека на высшем уровне, возжелать которой может только единое существо. Когда я вырос, мне захотелось избавиться от этой навязчивой идеи через произведение искусства: в двадцатипятилетнем возрасте[14] я написал трагедию в стихах «Христос» о Христе после распятия, когда Магдалина и ученики воссоздали его в сердцах своих, и дали ему новое, бессмертное тело, тем самым воскрешая его. Однако эта трагедия не принесла мне избавления, и в сорокапятилетнем возрасте я был вынужден снова обратиться к Христу в моей эпопее «Одиссея», посвятив ему целую рапсодию, но и это не принесло мне избавления, и позднее я предпринял новое наступление, написав «Христа распинают вновь» и сразу же после этого – «Последнее Искушение». Однако, несмотря на все отчаянные попытки, тема эта остается для меня неисчерпаемой, потому как таинство борьбы человека и Бога, плоти и духа, смерти и бессмертия неисчерпаемо». И, действительно, в этом смысле Христос никогда не покидал душу Н. Казандзакиса, как показывает и «Бедняжка Божий» (1953)».[15]

Сущность первого творческого обращения молодого Н. Казандзакиса к Христу вполне выражена в приводимой выше цитате. На этой сущности Н. Казандзакис настаивал во время пребывания на Афоне. Это – «не распятый, но воскресший Христос», символом которого было цветущее среди зимы миндальное дерево.

Исполненное отчаяния восприятие Христа в «основном произведении» Н. Казандзакиса – поэме «Одиссея». «Послегомеровский» покинувший свою «малую», «не вмещавшую его» родину Одиссей отправляется на поиски идеальной страны (или идеального города) человечества. Выйдя за пределы мира древних цивилизаций, Одиссей «встречает в своем дальнем странствии всех великих вождей, давших людям новую религию, некую химеру, новое мировоззрение, – архетипы Гамлета, Дон Кихота, Фауста, Гомера, Будды, Христа. Он живет и беседует с ними, соизмеряет свою душу с их душами, оставляет их одного за другим и в одиночестве продолжает путь».[16] «Последним появляется «Иисус» в ХХII рапсодии в образе «стройного, девственно чистого рыбака с пылающими глазами». Он учит любви, благодарности Отцу небесному, незлобивости. Подойдя ближе, Одиссей слышит, как тот наставляет учеников: «Если тебя ударят по одной щеке, – подставь другую». Не теряя зря времени, Одиссей отвешивает вескую пощечину «безмятежному небостраннику», а тот говорит: «О, чужеземец, белокожий брат, ударь меня и тебе полегчает!». Гармония поведения пророка с его учением не обезоруживает Одиссея. Его ангельской мудрости Одиссей противопоставляет лишенное бога и надежды видение мира. Никакие небеса не могут принять человека, никакой бог не может его утешить!»[17]

В промежутках работы над «Одиссеей» был написан цикл, состоящий из 21 небольшой поэмы, – «Терцины», посвященный выдающимся личностям мировой истории, среди которых – поэма «Христос» (в 166 терцинах, март-июль 1937 г.), совершенно несправедливо забытая в цитируемом письме ее автора. Примечательно, что в этой исполненной нежности и любви к земной жизни поэме уже недвусмысленно просматривается концепция «искушения Христа» (в основном через образ «вечной женщины»), которая получила впоследствии широкое развитие в «Последнем Искушении».

Вершинами темы Христа в творчестве Н. Казандзакиса стали романы «Христа распинают вновь» и «Последнее Искушение». Первый из них явился как бы подготовкой ко второму. Уже само название «Христа распинают вновь» указывает на повторяемость, цикличность, на вечную мифологическую формулу истории Христа в разные времена и у разных народов. Характерно также название романа в английском и немецком переводах и написанной на его основе оперы чешского композитора Б.Мартину – «Греческие страсти». В основе сюжета романа – мистерия страстей Христовых, периодически разыгрываемая в одном из греческих селений Малой Азии. Представление переходит в действительность на фоне реальных исторических событий – изгнания греков из Малой Азии после поражения Греции в греко-турецкой войне 1922 года, явившегося, пожалуй, самой трагической страницей новогреческой истории. В известной степени Н. Казандзакис тоже принимает участие в мистерии в образе субститута Христа – пастуха Манольоса, при чем самоотождествление подкрепляется и яркой автобиографической деталью: описанная в романе болезнь Манольоса была пережита самим Н. Казандзакисом, о чем подробно говорится в «Отчете перед Эль Греко». Непосредственное отношение к жизни автора имеет и общий исторический фон романа: в 1919 году Н. Казандзакис был главой Миссии по репатриации греков на Кавказе, занимаясь проблемами греческих беженцев-переселенцев.

И все же в творческих муках Н. Казандзакиса, в его устремлении к Христу сюжетно ограниченные рамки мистерии векового Мифа явно препятствовали писателю, давили на него, несмотря на то, что роман принадлежит к числу лучших шедевров новогреческой литературы.

«Теперь, после пути, который проложил «Христа распинают вновь», я обязан писать так, чтобы каждая моя книга была шагом вперед и ввысь. «Последнее Искушение» было таким шагом…»[18]

Этот «шаг вперед и ввысь» был решительным: Н.Казандзакис полностью отождествился с Христом, – естественно, насколько мог отождествиться Н.Казандзакис: оставаясь человеком борющимся ХХ века и видя Святую Землю критским взглядом. Во время работы над романом Н.Казандзакис испытывает такую легкость, такое вдохновение, которая переносит его в ту область, где в античной культуре окончательно сливаются поэзия, пророческая мудрость и вдохновенно-болезненное умопомрачение (= умопросветление) – области господства бога Аполлона.

Исповедь перед самим собой и всем миром через отождествление себя с Христом было «заклинание» «набросившегося демона», «навязчивой идеи.»

«Теперь я пребываю в «родовых муках» новой книги, на которой придется много потрудиться, потому что она – не из обычных для меня произведений… На 1951 год ограничусь «Последним Искушением» – таково, вероятно, название начатой книги.

Чувствую себя великолепно, настроение очень рабочее, спокойствие, уравновешенность, уверенность. Старые противоречия начинают преобразовываться в органический синтез, – кажется, я достигаю, как говорили византийские мистики, вершины Устремленности, которая называется Отсутствие устремленности[19]. В книге, которую я пишу, возможно, отображу это органичное преодоление противоречий. В последнее время меня уже не волнует никакая «проблема», никакое «смятение»: выход я нашел вне осмысления и анализа, то есть за пределами области «Сатаны»[20].

«Теперь пишу новое произведение, совершенно не похожее [на другие] – «Последнее Искушение».[21]

«… Я настолько погружен в радость и муку «Последнего Искушения», что не могу даже головы поднять. Время катится, луны зажигаются и угасают, словно вспышки молний. Жена находится на водах в Виши, и так вот, наедине с самим собой и уже без помех я снова углубился в суровое одиночество – в истинно мою атмосферу: жена еще удерживает меня в человеческом обществе,