Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

сорванного якобы в Дельфийском ущелье. Это была ложь, о которой я знал и другие тоже знали, но эта ложь придавала лавровым листам блеск. Второго венка я удостоился в театральном конкурсе. Сам не знаю, как случилось, что кровь моя вдруг вскипела, и я написал пламенную любовную драму, исполненную меланхолии и страсти. Я озаглавил ее «Светает». Мне казалось, что я нес людям более высокую мораль и большую свободу. Новый свет. Университетский профессор, который был элланодиком, серьезный, тщательно выбритый, с высоким накрахмаленным воротничком, решил, что из всего представленного это самое лучшее. Но он в ужасе заклеймил смелые выражения и разнузданный эротизм. «Мы награждаем поэта лавровым венком, однако исключаем его из благопристойного святилища сего», – таково было его заключение. Я стоял в зале торжественных церемоний университета, безусый, наивный студентик, и слушал. Покраснев до ушей, я поднялся, оставил венок на столе элланодика и ушел.

С одним из моих друзей, атташе Министерства Иностранных Дел, в те времена мы строили планы поездить по Европе.

– Захвати с собой венок за фехтование, – однажды сказал он мне. – Там, в северных широтах лаврового листа не найдешь. Пригодится для жаркого.

Прошли годы. Я все время хранил венок на стене. А когда мечта, наконец, осуществилась, и мы с другом отправились в Германию, я взял его с собой. За два года мы полностью израсходовали его листья на жаркое.

16. Возвращение на Крит. – Кносс

В последнее лето моей студенческой жизни я вернулся на Крит. Был вечер. Мать сидела, как обычно, на своем месте у окна, выходившего во двор, и вязала чулок. Сестра поливала базилик и майоран в вазонах. Лозы над колодцем гнулись под тяжестью крупного, еще не созревшего винограда.

Никакой перестановки в доме не произошло, все стояло на своем месте, – диван, зеркало, лампы, а по кругом стенам висели портреты героев Двадцать Первого Года с пышными усами, волосатой грудью и пистолетами за поясом. Суровые души, охваченные страстью, способные творить и творившие добро и зло в зависимости от того, куда их увлекал порыв. Караискакис писал капитану Стурнарасу: «Благороднейший брат, капитан Никола, получил твое письмо, видел то, что ты пишешь. У члена моего есть и барабаны, есть у него и трубы. Что хочу, то и играю!» Барабаны – турецкие музыкальные инструменты, трубы – греческие. Души эти не были целомудренными, они были великими, а великие души всегда опасны.

Я часто задумываюсь над таинством, которое состоит в том, что таким навозом питается, произрастая из него, голубой цветок свободы! Ненависть, предательство, раздоры, мужество, пламенная любовь к родине, танец Залонго!

На следующий день рано поутру я встретился с двумя моими друзьями – членами «Филики Этерии». Мы не виделись четыре года, они изменились до неузнаваемости. Жизнь уже успела пройтись по ним и подровнять их. Вспоминая о «Филики Этерии», они смеялись. Один из них был хорошим певцом, его приглашали на все праздники, свадьбы, крестины, где он ел, пил и пел, все восторгались его сладостным голосом, и он тоже восторгался, спускаясь вниз, – руки его уже начали трястись от пьянства. Другой выучился играть на гитаре и играл страстные мелодии и легкие песенки, сопровождая друга. Оба они были ухоженные, довольные, а носы их уже начали краснеть. Кроме того, они устроились работать на мыловарню, зарабатывали себе на хлеб, развлекались и подыскивали невест.

Я смотрел на них, слушал, и не мог выговорить ни слова, потому как в горле у меня ком стоял. Стало быть, так быстро огонь становится пеплом? Стало быть, душа настолько сродни плоти? Они знали, в какой таверне лучшее вино, где можно полакомиться самым мягким лукумом, и какое приданое имеет каждая девушка.

Я ушел. На сердце у меня было тяжело, словно я возвращался с похорон. Мелкие добродетели опаснее мелких пороков. Если бы эти двое не умели хорошо петь и играть на гитаре, их не звали бы на пирушки, они бы не напивались, не тратили зря время и, возможно, спаслись бы. А так, благодаря прекрасному пению и прекрасной игре на гитаре, они спускались вниз.

На следующий день, увидав их издали, я свернул в сторону. Мне было стыдно, что так быстро угасли во мне столь сильная дружба и увлеченность, столь великие планы спасения человечества! Подул ветер, и цветущее древо юности осталось совсем нагим. Стало быть, эта юность не принесет никакого плода? Стало быть, так флотилии, отправляющиеся в плавание за океан, тонут в домашней лохани?

Я в одиночестве бродил по узеньким улочкам, спускался в порт снова подышать воздухом с любимым запахом гнилых цитронов и цератонии, неизменно с книгой – Данте или Гомером, читал бессмертные стихи и чувствовал, что человек может стать бессмертным. И что пестрая поверхность мира – дома, люди, радости, ругань, беспорядочный хаос, который мы называем жизнью, может стать гармонией.

Однажды я пошел к ирландке. Ее не было дома. Я пошел снова. Я чувствовал странную горечь и раскаяние за совершенное и за несовершенное, словно за мной было какое-то преступление, и теперь я все кружил вокруг жертвы. Я не мог уснуть, и однажды ночью, проходя через турецкий квартал, услышал женский голос, с душераздирающей страстью исполнявший анатолийское аманэ. Темный, хриплый, очень глубокий голос поднимался из нутра женщины, наполняя ночь жалобой и отчаянием. Я не мог идти дальше, остановился, прислонившись головой к стене, и слушал, затаив дыхание. Душа моя задыхалась, не умещаясь в своей глиняной клетке, повиснув в черепе и порываясь уйти. Нет, не любовь разрывала грудь поющей женщины, не исполненные таинства объятия мужчины и женщины, не наслаждение, не надежда, не сын. Это был голос, повелевавший разбить решетку нашей темницы, – мораль, стыд, надежду, – излиться, исчезнуть, слиться воедино с грозным Возлюбленным, который ожидает нас во тьме, который очаровывает нас и которого мы называем Богом. Любовь, Смерть, Бог в ту ночь, когда я слушал надрывную песню женщины, казались мне единым целым. И с течением лет я все глубже чувствовал эту грозную Троицу, затаившуюся в хаосе. В хаосе и в сердце нашем. Это была не Троица. Это было, как говорил один византийский мистик, Воинствующее Единство.

Песня умолкла, я оторвался от стены, мир снова поднялся из хаоса, снова прочно стали на свои места дома, улицы снова простерлись передо мной, и я мог идти дальше. Я бродил всю ночь, разум мой был нем, ни одна мысль не преобразовала, не уменьшила моего волнения. Я предоставил телу вести меня, прогуливался над морем у венецианских стен,