Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Мне стыдно вспоминать об этой люциферовской гордыне, но тогда я был юн, а быть юным – значит пытаться разрушить мир и иметь дерзостное желание построить новый, лучший мир.
Грудь моя вздымалась, старые тревоги сникли, новые возникали. Очень крут и опасен был путь, нежданно сверкнувший предо мною. И как только он возник столь нежданно, никогда ранее не являвшийся в мыслях моих? Кто отворил врата эти в душе моей, дав мне знак, что это – врата ко спасению? Страдание, чувство неудовлетворенной любви? А может быть, врата эти открыли мне те святые, жития которых читал я в детстве? Или Крит, который, видя, что я не могу помочь ему на войне, вложил в руки мои иное оружие?
Чтобы дать мыслям моим иное направление, на другой день, в воскресенье, в час, когда звонили колокола и христиане шли на молитву в собор Святого Мины, я отправился на иное паломничество – поклониться Священному Криту, который в те годы вставал из своей могилы в древней земле Кносса.
Велико таинство Крита. Ступающий по земле острова чувствует, как некая таинственная, горячая, добрая сила разливается по его жилам и возвышает душу, но таинство это стало еще чудодейственнее и богаче с того дня, когда была открыта упрятанная дотоле под землей необычайно красочная и многообразная, полная величия и юной радости цивилизация.
Я вышел из города и отправился по живописной дороге, ведущей в сторону нового кладбища. Услышав голоса и плач, я ускорил шаг: третьего дня в нашем квартале умер дородный купец, один из влиятельных людей Мегало Кастро, и теперь его хоронили в новой усыпальнице. Он был еще молод, и когда друзья подняли гроб, вдова вцепилась в него, не отпуская от себя. Проходя мимо, я отвернулся, чтобы не видеть покойника: с того самого дня, когда я увидел, как вынимают из могилы останки нашей соседки Анники (если помните, мне было тогда четыре года), не могу видеть мертвых: ужас овладевает мной, соседка без волос, без глаз, без губ бросается ко мне, пытаясь схватить, чтобы снова усадить к себе на колени. Конечно же, я знаю, что все это неправда, но я знаю также, что существует и нечто более правдивое, чем сама правда. Вот почему ужас овладевает мной, заставляя ускорить шаг, всякий раз, когда я вижу покойника.
По обе стороны дороги стояли еще не убранные виноградники и масличные деревья. Гроздья тяжело свисали, касаясь земли. В воздухе пахло листьями смоковницы. Какая-то старушка, пройдя уж было мимо, остановилась, раздвинула прикрывавшие ее корзинку листья, выбрала пару смокв и протянула мне.
– Ты знаешь меня, матушка? – спросил я.
Старушка удивилась:
– Нет, сынок. Разве только знакомых угощают? Ты ведь человек? И я человек. Разве этого мало?
Она засмеялась свежим девичьим смехом и пошла, прихрамывая, в сторону Кастро.
Смоквы так и сочились медом, – пожалуй, никогда не приходилось мне лакомиться такими вкусными. Я ел их, и чувствовал живительную свежесть, бывшую в словах старухи: «Ты ведь человек? И я человек. Разве этого мало?»
Чья-то тень упала рядом с моей. Я обернулся, – католический священник. Он окинул меня взглядом, улыбнулся и, протянув руку, представился:
– Аббат Минье. Не желаете ли составить мне компанию? Я не знаю греческого. Разве что древнегреческий: Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…
– …Грозный, который ахеянам тысячи бедствий содеял… – продолжил я.
Мы засмеялись и пошли дальше вместе, декламируя бессмертные стихи. Впоследствии я узнал, что этот смеющийся и декламирующий стихи аббат с колыхающейся на ветру прядью седых волос у лба был знаменит своей святостью и умом. Многих великих безбожников в Париже наставил он на путь Божий. Он часто бывал в миру, блистая остроумием, беседовал и шутил с великосветскими дамами, но за этой игривой, изменчивой поверхностью высились незыблемая скала и неодолимый распятый Христос. Нет, не распятый, а воскресший Христос.
Музейный смотритель бросился к нам, чтобы сопровождать и давать пояснения. Это был простой критянин – в шароварах, с посохом в руках, приветливый. Звали его Давид. Много лет проработав в Кноссе смотрителем и гидом, он узнал многое и рассказывал о Дворце так, словно был у себя дома, и принимал нас как настоящий хозяин.
Идя впереди, он указывал посохом:
– Большой царский двор: длина – 60 метров, ширина – 29 метров. Закрома с огромными узорчатыми пифосами. В них царь хранил урожай, которым кормил народ. В пифосах сохранились осадок масла и вина, косточки маслин, остатки бобов, гороха, пшеницы, ячменя и чечевицы, – все это обуглилось во время пожара.
Мы поднялись на верхний этаж. Повсюду – приземистые колонны, выкрашенные в черный и пурпурный цвет, в переходах – настенные росписи: цветы, щиты, быки. Мы вышли на верхние террасы. Спокойный радостный пейзаж раскинулся вокруг, а вдали под куполом неба возвышалась с запрокинутым кверху лицом голова Зевса – Юхтас. Наполовину разрушенный, наполовину восстановленный Дворец, как и тысячелетия назад, снова предстал в своем блеске, радуясь мужественному солнцу Крита. В этом Дворце нет соразмерности и геометрической архитектуры Греции: здесь господствуют фантазия, изящество, свободная игра творческой силы человека. Этот Дворец рос и раздавался вширь с течением времени, словно живой организм, словно дерево. Он не возник раз и навсегда по четко продуманному плану, – он дополнялся новыми строениями, играя и гармонируя со все обновляющимися требованиями времени. Здесь человека не вела за собой несгибаемая, серьезная логика. Разум тоже был полезен, но только как слуга, а не как властелин. Властелином был кто-то другой. Как назвать его?
Я поделился своими мыслями с аббатом, спросил, что он думает по этому поводу.
– Кто был властелином? – улыбнулся аббат. – Разве от священника можно ожидать иного ответа, кроме как: «Бог»? Бог критян был властелином, он направлял их руку и мысль, и они творили. Он был Верховным Мастером. Этот критский бог был подвижен и игрив, как море, объемлющее остров. Вот почему пейзаж, росписи и море обладают здесь безукоризненной гармонией и единством.
Мы спустились по каменным ступеням и молча рассматривали настенные фрески: быков, лилии,
