Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
В ту ночь я снова прошел у дома ирландки. Сам того не желая, сам того не зная, я часами ходил по кругу, который все более сужался, и все более приближался к центру – к ее дому. Дом этот как бы оставался повелительным, исполненным жалобы криком, звал меня, и противиться я не мог. Ближе к рассвету, когда я снова очутился у ее запертых дверей и окон, меня вдруг озарило: это был не крик, это была женская песня – темная и хриплая, услышанная в ту ночь в турецком квартале. И вот эта песня преобразовалась во мне и стала воплем лишенного пары, покинутого в одиночестве зверя.
Песня, звериный рев, отчаянный крик ирландки петлей охватили мне шею, я задыхался. Вспомнились суровые слова, сказанные мне как-то одним старым мусульманином: «Если женщина зовет тебя спать с ней, а ты не идешь, – ты пропал, злополучный: Бог такого не прощает, и быть тебе на дне ада вместе с Иудой». Мне стало страшно. Обливаясь холодным потом, шатаясь, словно раненый зверь, направился я домой.
Ступая на кончиках пальцев, чтобы отец не услыхал скрипа, поднялся я по лестнице и упал на кровать. Дрожь била меня, бросая то в огонь, то в холод, – должно быть, у меня был жар. Затем, словно ядовитый паук, пришел сон и обволок меня. Проснувшись только в полдень следующего дня, я все еще дрожал.
Три дня чувствовал я это мучительное беспокойство. Не беспокойство, а петлю, тяжко сжимавшую сердце мое, а на губах я чувствовал ядовитую горечь. Я смотрел из окна моей комнаты на акацию посреди двора, на шесты с гроздьями винограда, на мать, которая молча ходила туда-сюда под игом святой семейной неволи, на занятую вышивкой сестру, и ком поднимался у меня от сердца к горлу и душил меня. Словно меня изгнали из Рая, – не изгнали, но я сам перепрыгнул через его ограду, а теперь, раскаиваясь, безутешно блуждал у закрытых врат.
На четвертый день, не имея в мыслях никакой определенной цели, я рано утром вскочил с постели и, сам не зная, что делаю, взял перо и стал писать.
Это был решающий миг моей жизни. Мучительное беспокойство, пребывавшее внутри меня, должно быть, таким вот образом нашло в то утро выход. Кто знает, – должно быть, я и задумывался о том, но четко того не выразил, – если бы это беспокойство обрело тело, если бы слово дало ему тело, я увидел бы его лицо, а увидев, больше бы не боялся. Я совершил тяжкий грех, и если бы исповедался, мне бы стало легче.
Итак, я повел в бой слова, стал воссоздавать прочитанные жития святых, песни и романы, невольно совершая грабительские налеты то здесь, то там, и начал писать… Первые же слова, легшие в ряд на бумагу, привели меня в замешательство. Я и в мыслях того не имел, отказывался писать нечто подобное, – почему же я написал это? Так, будто спасение от первой любовной связи не было обретено раз и навсегда, – а я был уверен, что спасение это обретено, – я стал выстраивать вокруг образа ирландки, словно некий кристалл, сказку, исполненную пафоса и фантазии. Никогда не говорил я ей столь нежных слов, никогда не испытывал такого наслаждения от прикосновения к ней, как провозглашал это тогда на бумаге. Обман, сплошной обман, однако выстраивая этот обман на бумаге, я вдруг с изумлением понял, что испытал с нею огромное наслаждение. Стало быть, весь этот обман был правдой? Почему же тогда, живя этим, я не понимал? И почему теперь, описывая это, я понимал впервые?
Я писал и исполнялся восторга, я был богом, и делал все, что только пожелаю, преобразовывал действительность, творил ее такой, какой я ее желал и каковой она должна быть, неразрывно соединял правду с обманом, и не было больше правды и обмана, – все было мягким тестом, из которого я лепил, творил в соответствии с настроением, свободно, не спрашивая ни у кого позволения. Существует, сдается мне, нечто сомнительное, которое является более достоверным, чем несомненное, но оно находится этажом выше, чем выстроенное вровень с землей человеческое сооружение, называемое правдой.
Невзрачная, несколько сутулая ирландка стала в этом творении неузнаваемой, а я, петух ощипанный, нарядился в пышные пестрые перья, которые и моими-то не были.
Через несколько дней я кончил, закрыл рукопись, написал сверху красными византийскими письменами «Змея и лилия», поднялся, подошел к окну и вдохнул воздуха полной грудью. Ирландка больше не терзала меня, она ушла из меня, легла на бумагу и уже не могла вырваться оттуда, – я спасся.
Небо заволокло тучами, воздух потемнел, пошел дождь. Широкие виноградные листья блестели, крупные ягоды сверкали, я глубоко вбирал в себя запах мокрой земли. Этот запах всегда напоминал мне о свежевырытой могиле, но в тот день дыхание смерти было изгнано, разум мой благоухал. Насквозь промокший на дожде воробей прилетел и спрятался на подоконнике, а над головой у меня, на крыше поклевывали друг друга и ворковали, словно голубиные стаи, дождевые потоки.
Я все еще крепко сжимал рукопись, словно это был маленький живой зверек, отпускать которого не хотелось, – будто в ладони у меня был мокрый воробушек… Будто я примирился с ирландкой, пепел снова стал яблоком, и это яблоко было у меня в руке.
Я спустился во двор, ходил между вазонами, мокнул под дождем, тоже испытывая наслаждение, которую чувствует пыльное, мучимое жаждой дерево, когда небо, сжалившись над ним, изливается дождем. Дождь всегда доставлял мне неизъяснимую и, я бы сказал, если бы не стыдился этих слов, эротическую радость. Словно я был мучимой жаждой землей, женская стихия пробуждалась во мне: некая женщина, сокрытая в глубинах моего существа, принимала небо как мужчину. Я мокнул, радовался, на сердце у меня было легко. Об ирландке я уже думал только как о женщине, которую сам же создал и образ которой закрепил словами: теперь она лежала, покоясь на бумаге. Правдой не была та правда, которая столько времени наполняла сердце мое мучительным беспокойством. Правдой было это новорожденное творение фантазии. Благодаря фантазии я заставил действительность исчезнуть, мне стало легко.
Эта борьба между действительностью и фантазией, между творцом-Богом и творцом-человеком на мгновение опьянила сердце мое.
