Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Гармония разума и тела – вот высший идеал эллина. Преобладание одного в ущерб другому считалось варварским. Когда эллины стали переживать упадок, тело атлета стало преобладать, убивая его дух. Одним из первых, кто выразил протест и указал на опасность, угрожавшую духу со стороны атлетизма, был Еврипид. А позже Гален порицает: «Есть, пить, спать, опорожнять желудки, валяться в пыли и грязи – вот какова жизнь атлетов». Великомученик Геракл, который в славные годы совершал подвиг за подвигом, содержа тело и разум в совершенном равновесии, постепенно обретает огромное туловище, узкий лоб, становится винопийцей и быкопожирателем. А художники, создавшие в великие эпохи идеальный образ эфеба, теперь изображают атлетические тела, которые видят вокруг, грубо реалистически – тяжелыми и варварскими.
В Греции, как и везде, с наступлением господства реализма цивилизация клонится к упадку. Так мы пришли к неверующей, реалистической, лишенной надличностного идеала, высокопарной эпохе эллинизма. От хаоса – к Парфенону, а затем от Парфенона – обратно к хаосу. Великий беспощадный стиль. Бурный взрыв чувств и страстей. Свободный человек утрачивает повиновение. Узда, сдерживавшая инстинкты в строгой соразмерности, выскальзывает у него из рук. Страсти, чувствительность, реализм. Лица дышат стремлением к мистике и меланхолии. Грозные мифологические видения становятся декором: Афродита раздевается, как простая женщина, Зевс обретает жеманство и изящество, а Геракл снова превращается в скотину. Греция после Пелопоннесской войны начинает разлагаться, исчезает вера в родину, торжествует индивидуализм. Протагонист уже не бог или идеализированный эфеб, но богатый гражданин с его наслаждениями и страстями, материалист, скептик, кутила. На смену гениальности пришел талант, а затем на смену таланту пришел хороший вкус. Искусство часто обращается к детям и кокетливым женщинам, к реалистическим сценам и к людям скотообразным или интеллектуальным…
Я поднимаюсь на невысокий холм к Музею, – не терпится увидеть два великолепных уцелевших фронтона, подвиги Геракла и праксителевского Гермеса. Я спешу, словно опасаясь, как бы и эти остатки не поглотила земля.
Кажется, будто возвышенный труд человека нарушает бесчеловечные вечные законы. Наша жизнь и наши стремления обретают таким образом героико-трагическое напряжение. В нашем распоряжении всего лишь какой-то миг. Так сделаем же этот миг бессмертным, ибо иного бессмертия нет.
Когда я увидел большой зал Музея, на душе стало спокойнее. Они еще живут освещенные безмятежным утренним светом – кентавры, лапифы, Аполлон, Геракл, Ника. Я обрадовался. Миром, в котором мы живем, управляют бесчеловечные законы, мы чувствуем, что с минуты на минуту в роковой час, приходящийся на нашу жизнь, может упасть бомба и обратить во прах самые ценные завоевания человека. Когда мы прощаемся с тем или иным произведением искусства, к нашей радости уже неизменно примешивается ощущение нависшей над ним угрозы вечной разлуки.
Глядя на два больших фронтона, чувствуешь, насколько верно один дальневосточный мудрец определил цель искусства: «Искусство состоит не в изображении тела, но в изображении сил, сотворивших тело». Здесь, особенно на западном фронтоне, эти созидательные силы зримо волнуются под прозрачным кожным покровом. Пир уже окончен: захмелевшие кентавры ринулись похищать жен лапифов. Один из кентавров занес ногу и обнимает женщину, одновременно сжимая ей грубой ладонью грудь. Женщина словно потеряла сознание от боли и неизъяснимого таинственного наслаждения. Прочие участники сражения пустили в ход ножи и зубы, скот разнуздался, вспыхнул дикий оргазм: древние сцены времен между человеком и человекообразной обезьяной воскресают перед нами. И тем не менее, некая таинственная безмятежность объемлет весь этот восхитительный первобытный пафос. Потому что среди неистовствующих людей незримый для всех участников битвы неподвижно, только простирая над землей десницу, стоит Аполлон.
Художник, создавший за несколько лет до Парфенона это великое видение, уже оставил позади девственную неопытность архаического мастера, но еще не достиг технического совершенства классического мгновения. Он шел на приступ, еще не добрался до вершины и горел страстью и нетерпением добиться победы. Он уже нарушил одно равновесие, но еще не обрел другого равновесия и спешил, покрываясь испариной, охваченный порывом, к последней черте. И если этот фронтон столь глубоко волнует нас, то потому что он еще не достиг человеческой вершины. Совершенства. Видно, что герой еще страдает и борется.
Этот фронтон восхищает нас еще и тем, что здесь представлены все ступени иерархии: бог, свободный человек, женщина, раб, скот. Бог пребывает в центре – стройный, безмятежный, властный над собственной силой. Он видит ужас и не испытывает смятения: он смиряет гнев и страсть, опять-таки не оставаясь при этом равнодушным, потому как спокойно простирает длань свою, даруя победу тому, кто ему по сердцу. Лапифы – люди – тоже, насколько это возможно, хранят на лицах неподвижною печать человеческую: они не вопят, не впадают в панику, однако они – люди, а не боги, и легкое содрогание губ и складка на лбу свидетельствуют о том, что им больно. Женщинам еще больнее, но их боль непристойно соединена с мрачным наслаждением: они словно исподволь рады, что страшные мужские духи похищают их и что ради них льется кровь. А рабы улеглись по-свойски, без строгой сдержанности, и наблюдают. В эпоху, когда создавался фронтон, эти лежащие по краям фигуры не могли представлять богов: боги никогда не смогли бы валяться так, позабыв о собственном иератическом достоинстве. И, наконец, кентавры – распутные, захмелевшие скоты бросаются на женщин и на мальчиков, орут, кусаются, им недостает разума, чтобы сделать силу упорядоченной, а страсть – благородной.
Это неповторимое мгновение, когда все соподчиненные уровни жизни сохраняют в чистом виде свой облик. В это застывшее во мраморе мгновение сосуществуют все элементы: божественная невозмутимость, повиновение свободного человека, скотский взрыв, реалистическое изображение раба. Спустя несколько поколений два последних, низших, элемента станут господствующими, реалистический пафос получит распространение, преобразуя и свободных людей и богов, – узда ослабнет, искусство понесется вскачь и падет. От динамичного трагизма, которым обладает этот фронтон Олимпии, и божественной безмятежности Парфенона мы перейдем к необузданному многословию Пергама.
С радостью видишь, что на этом фронтоне в единой синтетической вспышке сосуществуют все истоки предрасцвета, расцвета и упадка. Совершенство есть трудное, длящееся всего лишь одно мгновение опасное равновесие над хаосом: стоит добавить чуть-чуть тяжести с той или с другой стороны, и оно рухнет.
И еще одну радость дарит нам этот фронтон. Рассматривая его, мы задаемся следующим вопросом: он был создан сразу же после того, как греки одержали победу над персами, и по всей
