Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

я поднялся к бойницам. Встревоженные моим неожиданным появлением стаи ворон взмыли в воздух. Я посмотрел вниз – на плодородную равнину и идущий от домишек дым. Послышался скрип повозки и полная страсти песня, все вокруг застонало, наполняясь видениями. Воскресли белокурые дочери благородных франков. Закованные в железо рыцари, которые пришли сюда, чтобы овладеть Пелопоннесом, женились на дочерях ромеев, причастились ко греческой крови и позабыли свою родину: завоеватели, – благодарение нашим женщинам, смуглым и большеглазым, с кудрями цвета воронова крыла! – завоеватели были завоеваны.

Несколько дней спустя я наслаждался другим пейзажем. Миновав осененное тенью платанов и покрытое цветущим ивняком пересохшее русло, поднимаешься на благоухающую перезревшими маслинами и чабрецом суровую пустынную гору, на которой ни селения, ни людей, ни коз, ни овец. И вдруг на одном из поворотов горы прямо перед тобой неожиданно взмывает ввысь знаменитый храм Аполлона в Бассах – в самом сердце Пелопоннеса. С первого взгляда на этот храм, сотворенный из того же серого камня, что и вся гора, чувствуешь, насколько глубоко храм соответствует пейзажу. Словно частица горы, камень от камня ее, является этот храм, незаметно вклинившийся между скал и сам тоже скала, но скала, над которой пронесся дух. Высеченные и расположенные таким образом колонны храма выражают сущность всей этой горной строгости и пустынности: кажется, будто это глава пейзажа, священное, круговое пространство, внутри которого бодрствует его хранимый разум. И здесь античное искусство, продолжая и выражая в совершенстве пейзаж, не захватывает врасплох: умело, спокойно ведет оно вверх по тропе человеческой, не вызывая прерывистого дыхания, к самой вершине. Словно вся эта гора, пребывая на протяжении веков среди собственных мрачных громад, жаждала найти себе выражение, и, обретя храм Аполлона, тут же испытала облегчение, – говоря «облегчение», я хочу сказать «смысл», «собственный смысл», – и возрадовалась.

Ступая по земле Греции, я изо дня в день все глубже чувствовал, что эллинская цивилизация не была метеором, не была каким-то появившимся в высях неземным цветком, но древом, глубоко пустившим корни свои в почву, поглощавшим грязь и дававшим цветы. И чем больше грязи поглощала она, тем более пышное цветение готовила. Прославленные античные простота, соразмерность и безмятежность не были естественными, без труда достигнутыми достоинствами некоего простого, уравновешенного народа: они были тяжкими свершениями, добычей, обретенной в мучительной, сопряженной с опасностью борьбе. Сложной и трагической была греческая безмятежность. Она была равнодействующей яростных противоборствующих сил, которые после многотрудной, многолетней борьбы сумели обрести примирение. Достичь того, что один византийский мистик назвал беспристрастием, то есть – вершины пристрастия.

Свет – вот что придает легкость и изымает материальность у гор, селений, земли Греции. В Италии свет мягок и женственен, в Ионии свет очень нежен, полон восточных желаний, в Египте свет густ и сладострастен, в Греции свет исполнен духовности. В этом свете человек сумел видеть четко, сумел придать хаосу порядок и сотворить из него «космос», мироздание. А «космос» значит «гармония».

Из стоявшей неподалеку сторожки вышла старушка с парой смокв и гроздью винограда в руке. Эти первые плоды, созревшие здесь на высоком плоскогорье, она решила поднести мне в дар. Милая, сухонькая, приветливая старушка, несомненно блиставшая в юности красотой.

– Как тебя зовут, матушка? – спросил я.

– Мария.

Увидав, что я достаю карандаш, собираясь записать ее имя, она поспешила остановить меня, протянув кисть винограда.

– Мариица… – сказала старушка с кокетством юной девушки. – Мариица…

Поскольку ее имени предстояло быть увековеченным письменами, она предпочла сохранить другое, ласкательное имя, пробуждавшее в памяти старушки самые сладостные минуты в ее жизни.

– Мариица… – повторила она, словно боясь, что я не расслышал.

Было приятно, что даже самое дряхло тело продолжает хранить в себе женственность.

– Что это здесь? – спросил я.

– Неужели сам не видишь? Камни.

– Тогда почему же взглянуть на них приезжают с края света?

Какое-то мгновение старушка колебалась, затем, понизив голос, спросила:

– Ты – иностранец?

– Нет. Грек.

Старушка осмелела, пожала плечами.

– Франки-недоумки! – сказала она и засмеялась.

Мне и раньше случалось видеть, как старухи, сторожившие античные храмы или прославленные церкви с чудотворными иконами, словно совершая неверность, смеялись над находившимися под их опекой святыми или древними мраморными демонами: ежедневное общение позволяло не особенно-то церемониться с ними.

Старенькая Мариица довольно смотрела, как я лакомлюсь ее угощением – кисловатым виноградом.

– А о политике ты что думаешь? – спросил я, поддразнивая ее.

– Эх, сынок, сынок, – ответила она с непредсказуемой гордостью. – Мы слишком высоко, слишком далеко от мира, и шум его до нас не долетает.

«Мы» значило «я и храм», а «далеко» она произнесла с такой гордостью, словно хотела сказать «выше». Я обрадовался. Эти слова доставили душе моей наслаждения, пожалуй, даже больше, чем храм.

Я бродил у колонн. Третьего дня прошел дождь, и вода, еще совсем чистая, неподвижно застыла в углублениях разбитого мрамора. Склонившись над водой, я видел, как там, словно призраки, проплывают белые вскругленные облака. Я читал, что когда-то на Дальнем Востоке вот так же, в лужице воды, над которой плыли облака, почитали божество.

Спускаясь на равнину, я увидел старика, который, опустившись на колени над ручейком, смотрел на бегущую воду, и на лице его был неописуемый восторг: нос, губы, щеки, казалось, исчезли, – осталась только пара глаз, смотревших на бегущую между камнями воду. Я подошел ближе и спросил:

– Что ты там видишь, старче?

И тот, не поднимая головы, не отводя взгляда от воды, ответил:

– Мою жизнь, сынок, мою уходящую жизнь…

Все в Греции – горы, реки, море, равнины, – «очеловечивается» и говорит с человеком почти человеческим языком. Все это не давит, не угнетает человека, но становится его другом и помощником в созидании. Смутный, нечленораздельный клич Востока, проходя сквозь свет Греции, обретает четкость, очеловечивается, становится Логосом-Словом. Эллада – это фильтр, посредством упорной борьбы претворяющий грубое животное в человека, восточное рабство – в свободу, варварское опьянение – в трезвое размышление. Дать лик безликому, меру – безмерному, уравновешивая сталкивающиеся друг с другом слепые силы, – вот какова миссия многострадальной земли и моря, имя которым – Греция.

Истинное наслаждение и сокровище великое – путешествовать по Греции. Греческая земля так обильно полита слезами, потом и кровью, греческие горы столько раз становились свидетелями борьбы человеческой, что сама уже мысль о том, как эти горы и эти берега становились сценой, на которой была сыграна драма судьбы белой расы, вызывает содрогание. Была сыграна судьба человека. Несомненно, где-то здесь, на этих берегах столь изящных и игривых, свершилось чудо превращения животного в человека. Сюда, к берегам Греции, причалила некогда восточная