Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

становилось страшно. Ибо мне было прекрасно известно, что боги завистливы, а быть счастливым и знать про то – гордыня. Дабы отвратить гнев богов, я прибегал к комичным трюкам, приуменьшая собственное счастье. Помню, во Флоренции я был так счастлив, что понял: человек не имеет уже на это права, и нужно было придумать какое-нибудь страдание. И вот я пошел и купил себе очень тесные туфли. Утром я надевал их и мучился так сильно, что не мог ходить, а потому прыгал, как ворон. Все утро до полудня я был несчастен, но после полудня, когда я, переобувшись, выходил на прогулку, – о, какое это было блаженство! Я шел легчайшей походкой, я парил. Мир снова становился раем, я прогуливался по берегам Арно, проходил по мостам, поднимался к Сан-Миньято, а вечером дул свежий ветерок, и люди шли в последних лучах солнца одетые в золото. А утром следующего дня я снова обувал тесные туфли, снова становился несчастным, и у богов уже не было причины для вмешательства, поскольку и я платил дань человеческую.

Никакие заботы, никакие проблемы не мучили меня, плод земной не имел внутри ни одного червя. Мне было достаточно внешних явлений, я не пытался отыскать, существует ли что-либо за ними. Один древний художник нарисовал занавес и пригласил другого художника, своего соперника, оценить произведение. «Отодвинь занавес, – посмотрю на картину». «Занавес и есть картина», – ответил автор. Занавес, который я видел перед собой, – горы, деревья, море, люди, – было картиной, которой я радовался бесхитростной радостью гурмана.

Первый бунт моей юности улегся, я принял унизительные идеи, согласно которым Земля не является центром Вселенной, а человек происходит от животных и тоже является животным, более умным и более безнравственным, чем его предки. А женщина, пришедшая было на мгновение и так взбудоражившая мне кровь, с тех пор, как я уложил ее на бумагу, не приходила больше нарушать гармонию. Сколько бы разум не разглагольствовал, представляя женщину равноправной, равной душой мужчине, мое древнее африканское сердце, презирающее и отрицающее европеизированный разум, отвергает женщину, не верит в нее и не позволяет ей войти глубоко внутрь меня и остаться там: женщина для мужчины – всего лишь украшение, а еще чаще – болезнь и потребность.

Мне вспоминается Констандис – дикий полевой сторож на Крите, живший извергом, не подпуская к себе женщин. Неожиданно прошел слух, что Констандис женится. «Слушай, Констандис, что это за слухи? Ты что, женишься?» – спросил я его. «А что делать, хозяин? – ответил он. – Я вот подумал, если простужусь, кто банки мне ставить будет?» А еще один пятидесятилетний мужчина, женясь, говорил в свое оправдание: «Ничего не поделаешь: захотелось и мне косы на подушке».

Стало быть, иной раз она – украшение, иной раз – потребность.

В продолжение всего моего свадебного путешествия по Италии я был свободен, без метафизических проблем, без любовных тревог, с неоскверненными радостями.

И тем не менее, столько лет спустя, вспоминая о пережитых тогда радостях, я с изумлением замечаю, что наиболее духовные из них отстоялись, стали одним целым со мной, и уже не являются воспоминаниями, – из памяти они вошли в кровь, живут и действуют как мои природные инстинкты. Часто, принимая то или иное решение, я ловлю себя на мысли, что решение принял не я, а то воздействие, которое оказала на меня какая-нибудь картинная, грозная ренессансная башня или стих Данте, высеченный на одной из улочек старой Флоренции.

Другие радости, не духовные, а более телесные, более близкие телу человеческому радости пребывают в памяти незыблемыми и смотрят на меня с нежностью и великой печалью. И получается так, что изо всех этих юношеских перипетий у меня остались лишь скудные, совсем скудные трофеи, – роза, увядавшая на заборе в Палермо, босая девочка, плачущая в трущобах Неаполя, черная, с крупными белыми пятнами кошка на готическом окне в Вероне… Что именно из всего данного ей отбирает и сохраняет память, есть великое таинство. Один великий завоеватель, умирая, вздохнул и сказал: «О трех вещах мечтал я, но так и не порадовался ими в жизни моей – о домике у воды, о клетке с канарейкой и о вазоне с базиликом». Изо всех воспоминаний об Италии прежде всего два, очень горьких, отстоялись в памяти моей, и они будут, безутешно сетуя, следовать со мной до самой смерти, хотя никакой вины за мной нет.

Первое воспоминание вот какое.

Близился вечер, весь день шел дождь, настоящий потоп. Промокнув до костей, я пришел в калабрийскую деревушку. Мне нужен был огонь, чтобы обсохнуть, и крыша над головой, чтобы переночевать. Улочки были пустынны, двери заперты, и только собаки, учуяв запах чужака, лаяли во дворах. Крестьяне здесь суровы, нелюдимы, подозрительны к чужакам. Я останавливался у каждой двери, протягивал руку, но постучать не решался.

Дед мой на Крите, – Господь да простит душу его, – каждый вечер брал фонарь и обходил улочки села, высматривая, не появился ли какой чужак, чтобы взять его к себе, накормить, постелить ему постель и уложить спать, а утром проводить, угостив при этом чашей вина и куском хлеба… В калабрийских деревнях таких стариков нет…

Вдруг я заметил на краю села открытую дверь, нагнулся и заглянул внутрь. Длинное полутемное помещение, а в глубине его – огонь, у которого склонилась старуха, которая, казалось, готовила еду. Тишина. Было слышно только огонь в очаге и пахло горящими дровами – должно быть, сосной. Я переступил через порог, вошел и, споткнувшись о стоявший посредине длинный стол, подошел к огню. У огня стояла скамейка, я сел. На другой скамейке сидела, скорчившись, старуха и медленно помешивала деревянной ложкой в горшке. На какой-то миг мне показалось, что она, не оборачиваясь, быстро окинула меня взглядом, но не заговорила. Я снял пиджак и стал сушить его, чувствуя, как блаженство, словно тепло, поднимается от ног к голеням, к бедрам, к груди. Я был голоден и с наслаждением вдыхал пары, шедшие от стряпни, – должно быть, там была фасоль, и она благоухала. Я вновь почувствовал, счастье на земле, действительно, отмерено по мерке человеческой. Счастье – не редкостная птица, которую мы ловим в небе или в мыслях наших. Счастье – домашняя птица, живущая у нас во дворе.

Старуха поднялась, взяла с ближайшей полочки две глубокие тарелки, наполнила их, и мир наполнился благоуханием фасолевой похлебки. Она зажгла светильник и поставила его на длинном столе, затем принесла две деревянные ложки, буханку черного хлеба, и мы уселись друг против друга. Старуха перекрестилась, бросила на