Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

меня быстрый взгляд, я понял и тоже перекрестился. Оба мы были голодны и принялись за еду, не проронив ни звука. Я решил не заговаривать, ожидая, что будет дальше. «Может быть, она глухая, – думал я. – Или сумасшедшая. Одно из тех спокойных, добрых сумасшествий, которые так напоминают святость».

После еды она постелила мне на лавке, справа от стола, и я лег. И она легла напротив, на другой лавке. Снаружи лило, как из ведра. Какое-то время я слышал воду, хлеставшую наверху, и дыхание старухи, тихое и спокойное. Она, видать, устала и, едва легла, тут же уснула. Мало-помалу, слушая дождь и размеренное дыхание старухи, соскользнул в сон и я, а когда проснулся, сквозь щели в двери проникал дневной свет.

Старуха уже встала, поставила на огонь кастрюльку и грела молоко. Теперь я рассматривал ее при скудном свете дня: сморщившаяся, высохшая, сгорбленная, с распухшими ногами, она останавливалась и переводила дыхание после каждого шага. Только глаза ее блистали совершенно черные, большие, нестареющие. «Какой красавицей была она в молодости», – подумал я, проклиная разрушительную силу старости и долю человеческую… Мы снова молча сели друг против друга, выпили молока, я поднялся, снова одел пиджак и достал кошелек… Старуха густо покраснела, протянула руку и пробормотала:

– Нет, нет…

Я удивленно взглянул на нее. Все ее лицо в глубоких морщинах сияло:

– Доброго пути! Бог воздаст тебе за доброе дело: с той поры, как умер мой муж, я никогда не спала так сладко.

И другое воспоминание, еще более горестное.

На пороге весны я прибыл в самый святой город Италии – в Ассизу. Воздух, крыши домов, садики, дворы – все здесь было полно незримого присутствия Бедняжки Божьего. Было воскресенье. Звонили тяжелые колокола его церкви, а с расположенной напротив маленькой площади откликались им звонкие серебристоголосые колокола монастыря Святой Клары. Они соединялись в воздухе, всегда неразлучные Святой Франциск и Святая Клара, соединялись благодаря голосам, данным святостью и смертью. «Когда же ты придешь, отче Франциск, когда проведаешь нас, затворниц, в обители нашей?» «Когда расцветут белым цветом тернии…» И вот уже вечно цветут тернии и порхают вечно над Ассизой ставшие неразлучными голубь и голубка Божьи.

Я поднимался по узким улочкам. Открывались двери, из домов выходили после купели причесанные и пахнущие лавандой женщины, которые радостно спешили в церковь и на других посмотреть и себя показать. Весной в странах солнца церковь – гостиная Божья, в которую Его друзья и подруги приходят, усаживаются на поставленные рядами стулья и заводят непринужденный разговор, когда с Богом, когда с соседями и соседками. Прохаживается там и служитель Божий в белых кружевах и черном или красном платье, – он звонит колокольчиком и поет нежным голосом хвалу хозяину – Святому Франциску. А затем гости поднимаются, прощаются и направляются к выходу. Визит к Святому окончен. Смеется довольное солнце, а внизу, на земле, открывают таверны.

У меня было рекомендательное письмо к графине Эрикете, чтобы остановиться у нее в доме. «Старая аристократка, – так представили мне ее, – живет в одиночестве со своей верной служанкой Эрмелиндой, и обществу твоему будет очень рада. Это была самая прекрасная дама Ассизы. В двадцать шесть лет она овдовела, и с тех пор не знала мужчины. У нее обширные земельные владения – маслины и виноградники, – которые она каждое утро ездила осматривать верхом на лошади. Но теперь она состарилась, мерзнет, сидит у горящего камина, молчаливая и печальная, словно раскаиваясь в непорочности прожитой жизни… Поговори с ней. Смотри на нее так, будто ей все еще двадцать шесть, доставь ей, хоть и слишком поздно, немного радости».

Был свежий весенний день. Ласточки уже возвратились, поля покрылись маленькими белыми маргаритками, воздух был теплым и благоухал. Но камин в палаццо горел, и старая графиня сидела в низком кресле у огня в голубом шелковом платке поверх седых волос. Она опустила письмо на колени, повернула лицо и посмотрела на меня. Разгоряченный подъемом, я стоял с открытой грудью, – мне было жарко. Я носил короткие штаны, и отблески пламени играли на моих коленях. Мне было двадцать пять лет.

– Итак? – сказала графиня и улыбнулась. – Греция явилась в мой дом. Добро пожаловать!

Вошла с подносом Эрмелинда, ее приемная дочь, накрыла низенький столик и поставила там молоко, масло, гренки, фрукты.

– Очень приятно, – снова сказала графиня. – Теперь я не буду одна.

– И я тоже, – ответил я. – С этой минуты я знаю, что значит аристократичность, красота и любезность.

Бледные щеки графини зарделись, но она промолчала. Только на миг огонь блеснул в ее глазах. Конечно же, она с гневом и укором подумала: «К черту аристократичность, красоту и любезность! Только молодость. Молодость и больше ничего!»

Она предоставила в мое распоряжение огромную комнату с беспредельной кроватью под бархатным балдахином. Два больших окна выходили на улицу. Из окон был виден двор монастыря Святой Клары, по которому молча проходили монахини с белыми крыльями на голове. Звонница, крыша, двор – все было в голубях. И весь женский монастырь любовно ворковал, словно голубка. «Зачем голуби монахиням, и не стыдно им? – сказала мне однажды графиня. – Неужто они не видят, не слышат, не испытывают смущения? Прогнали бы их. А еще лучше – зарезали бы и съели! И обрели бы спасение. И мы тоже обрели бы спасение».

Три месяца провел я в Ассизе. Святой Франциск и графиня Эрикета не отпускали меня. Да и куда было спешить? Разве цель жизни – не счастье? Так зачем же уезжать? Где мог встретить я более надежного, более близкого друга, чем Святой Франциск, которого я ежедневно навещал в его доме, более милую подругу, чем эта живая Святая Клара – графиня? Целыми днями бродил я по улыбчивой Умбрии, по ее виноградникам и масличным рощам, идя по следам Святого, и весна казалась мне францисканской литанией из красных, желтых, белоснежных fioretti… Святой Франциск со свитою цветов снова поднимался из земли Ассизы, приветствуя брата Солнце, брата Ветра, сестру нашу Искру и радостную сестренку нашу Воду… И графиню. И счастливого критского юношу, который был рядом с ней.

Вечером, усталый и довольный, я возвращался домой. Камин горел, и графиня в своем низком кресле, принарядившаяся, слегка припудренная, с крестом в руках ожидала меня. Всегда печальная и молчаливая, с угасшим взором. Но едва до нее доносился шум отворяющейся двери и мои шаги, глаза графини загорались. Она указывала мне на кресло рядом со своим, протягивала руку и касалась моего колена:

– Рассказывай. Раскрой уста и не останавливайся. Другой радости